Кто не спрятался — я не виноват

      — Как хорошо, что мы успели наш домик занять, — Семён удовлетворённо смотрит на друзей, распаковывая вещи.       — Конечно, — Авдеев смеётся и подмигивает Стасу, — Бараш так ломанулся, как конь по кукурузе, кто б его обогнал.       — Если бы я не ломанулся, мы сейчас в большом доме вместе с остальными тусили. Ну, вас, — Стас обиженно шмыгает носом. — Делаешь им добро, а вместо спасибо чёрная неблагодарность.       — Да я сомневаюсь, что кому-то пришла бы мысль в голову занять этот домик, мы всегда тут останавливаемся, — Костя зевает и обращается к Семёну. — На сколько там наша баня? Что-то меня плющит. Поспать что ли.       — Какое поспать? — Баранов удивлённо смотрит на Завьялова, а потом выглядывает в окно. — Сейчас общее построение, а потом первый этап слёта.       — Ты серьёзно собираешься в этом участвовать? — Костя хмыкает, с удовольствием вытягивая ноги на своей кровати. — Я лично приехал отдохнуть и расслабиться.       — Думаешь, тебе Ирина Николаевна даст так просто ушиться? — Стас скептически поглядывает на одноклассника, а Костя снова зевает и говорит:       — Ну, а что она мне по факту может сделать. Я после болезни — ослабший организм, все дела.       Тем не менее, когда звучит сигнал на построение, Костя нехотя поднимается с кровати и идёт вслед за друзьями к площадке перед главным зданием.       Мероприятие, рассчитанное на два дня, идёт по запланированному сценарию — ничего нового, годами повторяющиеся и надоевшие состязания — весело, конечно, да и время летит незаметно.       Макаров всё не появляется в пределах видимости, Костя успокаивается — погода хорошая, настроение ещё лучше, а то, что Никиту где-то носит, так недалеко деревня — мало ли, завис там с кем-нибудь, делать ему нечего будто, как придумывать, как Косте подгадить.       С этими мыслями Завьялов приходит в хорошее расположение духа, а день плавно катится к своему завершению.       Как и обещал Горохов, к вечеру готова баня, и, пропустив вперёд себя учителей, друзья в одиннадцатом часу вечера удобно располагаются в стоящем вдалеке от общей суеты турбазы бревенчатом домике, где в предбаннике Попова, Реутова и ещё одна девчонка из их класса Ангелина Ружникова уже накрыли на стол и даже успели искупаться в небольшом бассейне.       Костя смотрит на Ружникову, в принципе, неплохая девчонка, формы, внешность — всё при ней: невысокая, спортивная, попа, как это сейчас в тренде, орехом.       — Геля, — подмигивает ей и смотрит на флакон массажного масла в её руках. — Хочешь, я тебе массаж сделаю после баньки, ну или перед. Как тебе нравится?       — Больше всего мне нравится, — фыркает Ружникова, — когда ко мне не подкатывают так пошло, как это ты сейчас сделал. Вот это самая последняя мечта в моём списке — замутить с тобой перед самым выпуском в бане. Ты за кого меня держишь, Завьялов?       Костя вздыхает — умная, оно вроде как и неплохо — с умной есть о чём поговорить, но поговорить сейчас есть с кем, а организм просит разврата. Зря он тогда Попову отшил, теперь-то к ней и не подкатишь, Семён — хороший друг, почти брат, а дружба — это святое. Поэтому Катя отпадает, совсем не вариант, а Реутова — насчёт неё уже давно всё ясно, даже заморачиваться не стоит.       — Ну что, парни, по маленькой и дадим жару? — Авдеев закидывает на плечо полотенце и кивает Косте:       — Часы не забудь снять, а то пробьёт для них последний час.       — Они жароустойчивые и водонепроницаемые, — улыбается Завьялов, но всё же снимает часы и кладёт их на выступ возле небольшого окна.       — Я вообще не понимаю, зачем нужны часы, если время и на телефоне посмотреть можно, — скептически бросает Стас уже на пороге парилки.       — Для солидности, Бараш, иди давай, тебе не понять, — хохочет Семён и толкает Баранова внутрь. — Девчонки, вы с нами?       Пиво, парилка, бассейн, снова пиво, жалко, что на дворе почти май и нет снега, а так бы прямо с жару хорошо с головой в сугроб…ухх.       Холодное пиво после горячего пламени парилки остужает разгорячённое тело — в голове легко и приятная истома течёт по венам, и мир кажется чудесным, и всё хорошо, а будет ещё лучше.       Веселье плавно перетекает из бани в домик — учителя их не трогают, по слухам, которые принёс вездесущий Баранов, они тоже вполне успешно расслабляются в своих комнатах, поэтому Горохов совершенно спокойно достаёт из сумки водку под одобрительные возгласы друзей.       — Мы такое не пьём, — заявляет Попова и кивает Геле. — Где там наше вино?       — Всё на месте, — томно потягивается Ружникова, перегибаясь через кресло к своей сумке, и протягивает Кате бутылку. — Держи.       — Нормально вы тоже подготовились, — восхищённо смотрит на девчонок Авдеев.       — Так знали же, куда идём, — снисходительно поясняет Катя.       — Я, наверное, спать пойду, — заявляет вдруг Реутова. — Ночь уже, а пить я всё равно не буду.       — Давай, я тебя провожу, — Костя встаёт со своего места, подтягивает спортивные штаны и набрасывает сверху куртку прямо на голое тело.       Они идут рядом по песочным дорожкам турбазы к главному зданию — комната девчонок там, на втором этаже. Оля молчит, смотрит вперёд, а потом неожиданно вдруг спрашивает:       — Слушай, Завьялов, меня один вопрос мучает уже некоторое время. Ответишь?       Костя, занятый всё это время тем, чтобы контролировать свой вестибулярный аппарат и идти ровно, непонимающе смотрит на неё:       — Какой вопрос?       — Да мне интересно. С половиной класса ты перегулял, к другой половине подкатывал. А вот ко мне ни разу. Я что, такая страшная?       Костя даже останавливается от удивления, от кого-кого, а от Реутовой он такого заявления не ожидал.       — Ты не страшная, с чего ты взяла? Просто…       — Что просто, Завьялов? — Оля стоит напротив него и кусает губы.       — Ну, ты такая… — Костя нерешительно замолкает, не в состоянии подобрать нужные слова.       Реутова насмешливо хмыкает:       — А, ну понятно, я же такая, что тут непонятного. Ладно, Завьялов, поздно уже. Сколько там?       Костя по привычке подносит руку к глазам:       — Да что ж… — он глухо матерится. — Я, кажется, часы в бане оставил.       — Так беги, там никого нет, мы последними были, — пожимает плечами Ольга. — Тем более, мы уже дошли. Пока, Завьялов.       — Пока, — Костя смотрит некоторое время в спину уходящей Реутовой. Кто бы мог подумать.       Спотыкаясь в потёмках — дорожка к бане почти не освещена, Завьялов вваливается в предбанник. Тут горит свет, наверное, забыли выключить, когда уходили. Часы лежат там, где он их и оставил. Костя облегченно вздыхает и подходит к столу. От быстрой ходьбы пересохло во рту, а глоток пусть и тёплой минералки сейчас, как никогда, кстати.       Он облокачивается одной рукой на стол, в голове шумит, подносит к губам открытую бутылку, пьёт, а через пару минут вздрагивает от неожиданного скрипа двери и поворачивает голову в сторону парилки. Оттуда выходит совершенно голый Макаров с полотенцем на голове, который тут же замирает на пороге и с изумлением смотрит на застывшего возле стола Костю.       — Ну, надо же, — растягивая слова, произносит он. — Какой подарочек. Сам пришёл.       — Я часы забыл, — хмуро сипит Костя, почему-то пересохло в горле, несмотря на то, что он только что осушил почти половину бутылки минеральной воды. — Я думал, тут никого.       — Думал, — так же медленно говорит Никита и делает шаг в сторону Завьялова. — Я тоже думал… о тебе, Котик.       Костя резко срывается с места в сторону двери, но Макаров перехватывает его на выходе, прижимая к стене всем весом.       — Стоять! — угрожающе шепчет в самое ухо. — Ты же знаешь, я сильнее. Чем меньше ты сопротивляешься, тем больше у тебя шансов выйти отсюда с наименьшим количеством повреждений. Ты сам ко мне пришёл, Котик.       — Я. Не. Знал. Что. Ты. Тут, — отчётливо выплёвывает каждое слово Костя. — Пусти меня, сука.       — Значит, это судьба, детка, — притворно вздыхает Макаров. — Будешь дёргаться, я тебя свяжу.       Он дёргает вниз с плеч Кости куртку и прижимается к его спине грудью.       — Тёплы-ы-ый, — вздыхает и целует его по кромке волос. — Моя ожившая мечта.       — Отпусти меня, — Костя старается говорить твёрдо, но чувствует, что голос готов сорваться на умоляющий тон, а в горле застрял комок от подступающей паники.       — Куда же я тебя отпущу, — притворно печальным голосом сообщает Никита. — Там темно и страшно, а тут хорошо и, возможно, приятно.       Он резко толкает Костю к столу, и, заламывая руки назад, заставляет его согнуться в знакомой унизительной позе, распластавшись грудью по деревянной поверхности.       Тут же тянет вниз к ногам спортивные штаны вместе с трусами и чуть ли не ложится на него сверху. Костя дёргается в ещё одной безуспешной попытке освободиться, на что Макаров зло шипит:       — Не заставляй меня бить тебя, Котик. Иначе я тебя просто вырублю, а потом сделаю всё, что мне в голову придёт, с твоим бездыханным тельцем.       Костя готов расплакаться, он готов сейчас хоть на что, лишь бы не думать о том, что именно собирается делать Макаров, лишь бы отмотать время назад и не совершать целый ряд поступков, которые привели его вот сюда, к этому позорному моменту в его жизни.       А Никита уже тянется к флакону с массажным маслом, оставленному тут Ружниковой. Костя всё ещё пытается вырваться из мёртвой хватки Никиты и тут же замирает, чувствуя, как к его бедру прижимается что-то, он знает, что это, и мысль эта невыносимо ужасна, быстро твердеющее в своей упругости.       Никита переворачивает флакон, на его ладонь льётся прозрачная жидкость, а потом он опускает эту скользкую и мокрую руку на живот Кости, гладит там, опускаясь ниже и ниже, пока не замирает у основания его члена.       Завьялов кусает губы, щёки горят румянцем и по-прежнему хочется плакать, а уверенная рука уже обхватывает его член в кольцо пальцев и настойчиво скользит в возвратно-поступательных движениях.       И тело снова предаёт его. Как бы он хотел абстрагироваться от присутствия Макарова, от его наглых в своей пошлости рук, по-хозяйски шарящих по его телу, но приятная тяжесть уже разливается внизу живота подогреваемая алкогольной истомой, а Макаров перемещает скользкие пальцы на промежность, потирает там, проходится по ягодицам и прижимается крепким стояком прямо между ними. Возвращает руку на член Кости и выверенно двигает ею, как будто занимается этим каждый день.       — Ну же, Котик, расслабься, доверься мне, — тихо шепчет Макаров, подталкивая Завьялова бёдрами так, что он сам въезжает членом в упругое кольцо пальцев Никиты. — Хорошо же, а, Котик?       Унизительность ситуации жжёт стыдом, а Костя видит картинку со стороны во всей её ужасающей пошлости — он, со спущенными до щиколоток штанами и раздвинутыми ногами, лежит грудью на столе, а к его заднице прижимается абсолютно голый парень, потираясь между ягодиц каменным стояком и дрочащим ему с довольной улыбкой на лице.       И Костя сдаётся, он со стоном дёргает вперёд бедрами, движения Никиты становятся быстрее, глухой стон вырывается из пересохшего горла Завьялова и он, закрыв глаза, кончает в ладонь своего мучителя. По телу ещё проходят сладкие судороги, а Никита уже отстраняется от него, одной рукой отводит одну ягодицу в сторону, а другой в несколько рывков доводит себя до оргазма. Костя чувствует влагу, стекающую по сжавшемуся сфинктеру, Макаров снова прижимается к нему, целует в спину.       Завьялов тяжело дышит, всё ещё не открывая глаза, потому что туман дурмана постепенно рассеивается, а с ним приходит ощущение раздирающего душу стыда.       Наконец, Макаров поднимается, а Костя сползает вниз на пол и закрывает лицо ладонями.       Никита медленно одевается, не отводя взгляда от Завьялова, потом садится возле него на корточки и спокойно говорит:       — Ты же не будешь заниматься истерикой по этому поводу? Что, собственно, произошло? Твоя девственность при тебе, Котик, что ты паникуешь. Ты кончил, тебе было хорошо. Абстрагируйся, малыш. Смотри на жизнь проще.       Он гладит Костю по щеке, вздыхает:       — Ты давай, приходи в себя, и не сиди на полу — застудишь жизненно важные органы, никто замуж не возьмёт.       Костя открывает глаза, когда слышит стук закрывшейся за Макаровым двери, сидит какое-то время на деревянном полу, тупо глядя в противоположную стену. Потом поднимается, морщится от ощущения подсыхающей спермы: собственной, на животе, и Макарова, размазанной по ягодицам. Дёргает ногами, освобождая ноги из штанов и идёт в парилку — смыть с себя то дерьмо, что с ним только что произошло.