Мгновения любви

      Коньяк лился из бутылки так медленно, что Алисе Лазаревой казалось, будто он застыл на месте. Время остановилось, как всегда бывает при ожидании.       Отсветы фонарей заполняли кабинет, и собственные руки в белом полумраке казались Алисе мертвенно бледными. Она перевела взгляд на наручные часы ― последний подарок Димы незадолго до развода ― час ночи.       Алиса глубоко вздохнула и, опершись локтями о заложенный ровными стопками бумаг и отчётов стол, сжала пальцами нывшие виски. Сейчас она была больше не главврачом крупной частной клиники ― холодной и идеальной Алисой Константиновной, ― а матерью, переживающей за своего ребёнка. И хотя Лия не была ей родной дочерью, Алиса растила её с самого детства.       Алиса была матерью, а сейчас и Лия была в шаге от того, чтобы стать ею.       Алиса зажмурилась, чувствуя, как пульсирует в голове кровь. Она и раньше оставалась на работе допоздна, но сейчас, когда двумя этажами ниже рожала Лия, ночь приобрела совершенно другой оттенок.       Не Лазарева, в очередной раз напомнила себе Алиса. Теперь она Ильинская. Новая фамилия падчерицы никак не желала укладываться в восприятии, как и осознание того, за кого вышла замуж дочка Димы.       Алиса не осуждала Лию. Просто не могла понять, что именно привлекло падчерицу в Вадиме Ильинском. Порой Алисе казалось, что она видит это нечто, даже готова проникнуться им, но в этот момент на горизонте появлялся Дима, и всё рушилось, как карточный домик.       Алиса улыбнулась с закрытыми глазами.       Дима. Её теперь уже бывший муж, который даже после стольких лет совместной жизни и последовавшего за ними развода продолжал вызывать сильные чувства.       «Зачем мы разошлись? ― Мысль скользнула в сознании как свет фар проезжавшего мимо автомобиля. ― Причину я знаю, но понимаю ли…»       Алиса сильнее оперлась о стол, и от резкого движения экран её смартфона засветился. Вспышка ворвалась под закрытые веки, и Алиса открыла глаза.       Она моргнула, и время восстановило свой бег, а коньяк неожиданно, как будто даже без её участия, наполнил бокал. Алиса откинулась на спинку стула и потянулась, разминая затёкшие конечности. Позвоночник в тишине протрещал так, что Алиса вздрогнула и усмехнулась: ей всего сорок три года, а она уже хрустит как столетняя старуха. Быть может, стоит возобновить походы на фитнес, а то утренних пробежек стало маловато.       Алиса поднялась со своего внушительного, словно трон, кожаного стула-кресла и, взяв бокал коньяка, подошла к окну.       В отражении отмытого до полной прозрачности стекла она увидела себя. Длинные чёрные волосы, собранные в причёску-шишку, державшуюся на одной китайской шпильке, контрастировали с белой кожей лица. Ярко-зелёные глаза с миндалевидным разрезом горели под не менее чёрными тонкими бровями. В отличие от многих других, Алисе никогда не приходилось наращивать ресницы ― густые, они изящно завивались и отлично гармонировали со всем обликом Алисы ― идеальной перфекционистки.       А Дима продолжал быть единственным, перед чьей красотой меркло всё. Всегда и везде ― Дима.       Алиса сделала глоток и поморщилась: вкус коньяка разлился на языке, а жидкость легко скользнула в желудок, почти не обжигая. Пить в одиночестве не лучшая идея, но поделать с этим Алиса ничего не могла. Мать с отцом отдыхали в санатории, обе сестры жили за границей, сын учился в культурной столице, падчерица рожала, муж был бывшим, подруги разъехались по отпускам, а все временные любовники куда-то подевались.       ― Все меня бросили, все, ― усмехнулась Алиса, отходя от окна и наливая в бокал ещё коньяка. ― Только музыка и осталась. ― Она взяла в руки смартфон и, открыв плейлист, включила первую песню, которая ей попалась.       Чёткие и ритмичные, звенящие звуки смеси гитарных струн, клавиш и ударных заполнили кабинет, отгоняя пустоту по углам. Алиса постукивала пальцами в такт мелодии, но проигрыш как всегда неожиданно оборвался, и началась песня:       ― Ты в плену босоногого танца, тебе голову кружит мечта, ― спокойный голос Эдмунда Шклярского¹ всегда наполнял Алису уверенностью. ― Я последний певец декаданса, и от песни моей ты растаешь.       Если бы она сразу не включила «Пикник», то искала бы песню, пока не нашла. А долго бы это не продлилось: у Алисы была вся дискография.       ― Как попали мы в переплетенье судеб сломанных и цветов, лучше так уж, чем в час цветенья ― жизнь, оставленная на потом.       Она вдруг вспомнила, как прививала Лие любовь к музыке, как в определённый момент падчерица даже хотела научиться играть на фортепиано, но дальше пары уроков дело не зашло. Вот фехтование в школьные годы Лие нравилось больше ― Алиса вспомнила с улыбкой, как Дима хвастался наградными кубками и грамотами дочери. А вот Олежек ― сын ― преуспел в игре на гитаре, а потом и вовсе стал сочинять. Дима плевался и говорил, что рэп вообще, а особенно у Олега не очень, но Алиса знала, что на самом деле отец гордится успехами сына.       Дима вообще говорил много, но не всегда то, что чувствовал на самом деле. Его глаза ― большие чёрные, в оправе по-женски густых ресниц, говорили ей намного больше слов. Как и прикосновения пальцев, и тонкое позвякивание неизменного уже много лет серебряного браслета-цепочки. Первого подарка Алисы.       Начался проигрыш. Чуть взлетающий, тревожащий. Алиса слушала и думала, понимала то, что эта песня во многом о ней. Она таяла от самого присутствия Димы, когда-то давно её даже не смутило, что у него уже есть ребёнок и что он ― вдовец. Алиса как раз подрабатывала на «скорой», когда Дима после смерти первой жены ― Серафимы ― решил покончить с собой.       Алиса вспомнила под звуки декаданса, как непозволительно долго для врача вглядывалась в черты лица бледного, как смерть, Лазарева, когда опасность уже миновала и его перевели из реанимации в обычную палату.       Он мой, сказала она тогда. И точка.       Когда-то она думала, что семь лет разницы в возрасте ― это много. Сейчас, видя Лию и Вадима, Алиса понимала, как ошибалась. Но тогда юная девятнадцатилетняя студентка медицинской академии и медсестра на полставки считала иначе. Тогда Диме было двадцать шесть, а теперь ― Боги ― разменял шестой десяток!       ― И лицо ведь не спрячешь под маской, всё распахнуто, всё наяву, этот мир не похож на сказку, но и в нем все равно живут.       «Действительно, ― подумала Алиса, делая глоток коньяка. ― Живут».       В дверь постучали.       Алиса вздрогнула от неожиданности и едва не расплескала коньяк. Звуки песни, перешедшей в финальный проигрыш, отошли на второй план. Шёл второй час ночи.       ― Войдите! ― произнесла Алиса. А про себя подумала:       «Кто бы это мог быть? Лия не могла родить так быстро, всё-таки первые роды, а привезли её только в десять вечера… Может… с ней что-то случилось?» ― Алиса тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли.       Ничего не случится. Её специалисты не умеют только воскрешать. И даже это могут, если потребуется.       Разве только это пришёл…       На самом пределе слышимости она различила, вернее, больше почувствовала, звуки меланхоличной музыки и услышала слова:       ― Я иду с блуждающей улыбкой, чувствую себя стеклянной рыбкой…       Дверь отворилась, и на пороге кабинета возник Дима.       ― Привет, ― он слабо улыбнулся и помахал Алисе рукой, чуть перебирая в воздухе пальцами.       ― П-привет. ― Алиса на миг потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки. Ей следовало догадаться, что Дима приедет, что не оставит Лию одну. Пусть даже с Алисой. ― Присаживайся. ― Она указала на широкий диван с обивкой цвета слоновой кости и ярко-алыми вставками.       Дима кивнул и, затворив за собой дверь, прошёл в кабинет. По его резковатым движениям, напряжённой худощавой фигуре, Алиса поняла, что он на взводе.       ― Коньяк будешь? ― Только что она думала о том, что все её бросили, но это оказалось не так. Один всё же остался. Тот, кого она действительно хотела видеть.       ― Плесни. ― Дима старался говорить непринуждённо, но Алиса знала его слишком хорошо. Он был как струна, которая вот-вот лопнет.       Наливая коньяк в бокалы Диме и себе, Алиса украдкой наблюдала за бывшим мужем. Всё такой же красивый. Сегодня он не надел по обыкновению рубашку, а сидел в тёмно-синей толстовке, светлых брюках с множеством карманов и старых походных ботинках. Алиса даже удивилась, что они ещё целые. Она ведь сама покупала их Диме больше десяти лет назад. Серьгу из уха он вынул, а волосы больше не отпускал ниже плеч. Алиса вдруг вспомнила, как в определённый момент жизни у Димы были длинные волосы, которые так приятно скользили густой тёмной волной сквозь пальцы.       В этот момент Алиса поняла, что так и застыла с бутылкой в руке, перебирая пальцами невидимые, оставшиеся в прошлом пряди мужа, а коньяк того и гляди перельётся через край. По телу прошла электрическая дрожь, и Алиса вздрогнула, сосредотачиваясь.       Она взяла бокалы и, подойдя к Диме, молча протянула ему один. Дима на миг прикрыл глаза ― поблагодарил ― и взял у Алисы бокал. От его прикосновения ― тёплого и чуть подрагивающего ― Алиса почувствовала, как начинает играть кровь. Она всегда отзывалась на прикосновения Димы. Любые. Противиться его жару невозможно.       Дима отпил коньяк, глядя куда-то в пустоту немигающим взглядом, и Алиса только сейчас поняла, что всё это время он был в наушниках. Тоже слушал музыку, как и она. Тоже пытался отвлечься.       Они оба переживали за Лию. И оба ― за родную дочь.       ― Где Вадим? ― Алиса первая нарушила молчание.       При звуке имени зятя, Дима дёрнулся и снял наушники.       ― Постигает материи, недоступные сознанию рядового обывателя, ― он улыбнулся едко и кисло.       ― Пьяный дома валяется? ― Алиса не то что бы удивилась: Вадим казался ей чрезмерно нервным, но искренне любящим Лию, и такое поведение было вполне в его духе.       ― Почти, ― дёрнул плечом Дима. ― Сидит с бутылкой виски и трясётся. Я к нему заезжал: забрал кое-какие Лиины вещи. Он на грани. Я таким не был, когда рождались Лия и Олег, ― добавил он.       ― Ты просто куролесил с друзьями неделю, ― заметила Алиса.       ― Да, ― просто согласился Дима и замолчал, то и дело отпивая из бокала коньяк.       Алиса не стала ничего ему говорить: иногда с Димой можно и нужно просто молчать.       ― Я знал, что ты здесь, ― вдруг произнёс Дима, ставя на журнальный столик пустой бокал. ― У кого ещё в этой больнице может играть «Пикник» и тем более их песня «Декаданс»? ― он попытался улыбнуться, но получилось у него не очень.       ― А я знала, что это ты, ― ответила Алиса. ― Ты так и не изменил своей «Умке». По-моему, она единственная, кому ты не изменял. ― Она не хотела обижать Диму: все свои обиды они оба уже высказали.       ― Я не могу сказать, что сожалею, ― медленно проговорил Дима. ― И ты, думаю, тоже.       ― Да, ― произнесла Алиса. ― Но знаешь, Дима, иногда, в ночи особенно, я скучаю. Скучаю по тебе, Дима. Я скучаю по тебе!       Она подалась вперёд, вдыхая такой родной, вдруг снова ставший близким запах Димы: кондиционер для белья, табак, парфюм, шампунь и особый, терпкий запах его тела ― его собственный, личный, который не спутать ни с чем.       Этот порыв был неостановим. Словно некое безумие охватило их обоих, а напряжённые струны лопнули. Словно не было тех лет порознь.       Пальцы их рук переплелись, и Алиса положила голову Диме на плечо, чувствуя, как он проводит свободной ладонью по её спине, поднимаясь выше, прослеживая изгиб шеи, играя завитушками жёстких волос. Дима вытащил из её причёски шпильку, и свободные пряди упали Алисе на плечи, спускаясь вдоль спины.       Оглядев Алису, Дима привычным, таким знакомым жестом отбросил с лица упавшие на лоб волосы.       ― Если бы ты знал, как мне этого не хватало, ― произнесла Алиса, протягивая руку и очерчивая пальцем линию острых скул Димы, спускаясь на покрытый короткой щетиной подбородок. ― Ты недавно побрился?       ― Надо же и бороду когда-то стричь, ― улыбнулся Дима.       Улыбнулся и поцеловал её.       ― Я тоже скучал, ― произнёс он, оторвавшись от её губ. В голосе Димы Алиса слышала дрожь ещё не отошедшего в прошлое напряжения. ― Это просто невыносимо: одному переживать всё, что происходит с Лией. Когда она только сказала, что беременна, я хотел выбросить Ильинского в окно. Я не смирился и, наверное, никогда не смирюсь с тем, с кем связала свою жизнь моя дочь. Лия ― всё, что осталось от Симы. Я не говорю про ту чушь, что якобы дети от первых женщин всегда более любимы, чем от других. Неправда. Я люблю и Лию, и Олега. А Сима… Она была идеальной! А ты, Алиса, просто великолепной! Если бы не ты, я бы давно умер. И это правда. И сейчас думать о том, что с Лией может что-то случиться, что вот это так близко, а помочь ты ничем своей дочке не можешь и… ― Дима не договорил. Он резко замолчал и, закрыв глаза, сгрёб Алису в охапку, спрятав лицо у неё на груди.       Она даже не думала, что он может запачкать её блузку с чёрным кружевом коньяком или слезами, сейчас он был тем, кто нуждался в утешении. Упрёкам здесь не место.       Алиса гладила Диму по плечу, обнимала, чувствуя кончиками пальцев, как содрогается его тело. Проводила ладонью по его густым, пронизанным сединой волосам. Боже, за последнее время серебра на голове Димы прибавилось, что и не мудрено: столько нервничать! Алиса всегда говорила, что Дима слишком восприимчив, слишком резок, воспринимает всё слишком близко к сердцу, а он по-другому не мог.       И Лия выросла у него такая же, хотя Алиса упорно старалась привить дочери хладнокровие и рассудительность. Но эмоциональный отец и не менее эмоциональная дочь были слишком похожи. Не удивительно, что Вадим Ильинский метался между ними, как между Сциллой и Харибдой, и невозможно было понять, кто из них хуже, и кто сильнее.       Алиса смотрела на Диму, смотрела на него, на его худощавое тело, густые волосы, подрагивающие слипшиеся от слёз ресницы. Думала, что этот человек ― странный, не идеальный ― стал в определённый момент для неё очень многим. Она даже родила ему ребёнка и воспитывала его дочь, хотя раньше никогда не могла себя представить с детьми.       Но Олег вырос хорошим, Лией она тоже была довольна. Да и Дима… Дима был хорошим человеком, что бы он ни делал. Да, ходок, да изменял, ну и что? Как будто Алиса идеальна.       «Возможно, я поступаю неправильно, ― подумала Алиса. ― Ну и что?»       Она привыкла всё контролировать, абсолютно всё. Вот и дослужилась до главврача крупной частной клиники. Она старалась задействовать всех и всё максимально.       ― Не плачь, хороший, ― произнесла Алиса, прижимая к себе Диму, чувствуя под пальцами его позвонки и рёбра. Господи, за последнее время он так похудел! ― Всё образуется. С Лией всё будет в порядке. С ней лучшие врачи клиники, лучшие. Я бы сама туда пошла, но хорошо знаю профессионалов: если я буду, как коршун, летать над ними, то они будут больше отвлекаться на меня. Всё будет хорошо. Она родит, и с ней всё будет отлично.       ― Да я сейчас даже больше не за Лию переживаю, ― ответил Дима. ― А за тебя. За себя. За нас.       ― А что мы? ― усмехнулась Алиса. ― Мы развелись три с половиной года назад. И почему именно тогда мне пришло в голову закатить истерику по поводу твоих измен? Ты изменял мне и раньше, и я тоже не всегда была тебе верна. И нас это обоих устраивало, но что-то в тот момент пошло не так и у тебя, и у меня.       ― Быть может, нам нужно было время, чтобы отдохнуть друг от друга? ― спросил Дима, отнимая голову от груди Алисы и глядя своими влажными чёрными глазами в её ярко-зелёные. ― Может быть, нам на самом деле нужен был этот отдых, чтобы понять, как нам друг без друга? Что мы друг без друга значим. И для себя, и для других. Я свой вывод сделал.       ― Что, всё-таки старуха лучше, чем молодуха? ― улыбнулась Алиса. ― Не понравилось жить с молоденькой девочкой, которая не умеет готовить?       ― Лиза… Лиза хорошая. Она простая, добрая, бесхитростная, глуповатая, но в целом милая девочка. Сколько мы с ней пробыли? Два года? Да… Всё это не то. Сколько у меня было таких Лиз?       ― И сколько ещё будет, ― заметила Алиса. ― Так ты что же, хочешь вернуться ко мне?       ― А ты нет? ― Дима вопросительно посмотрел на неё.       ― Я? ― произнесла Алиса. ― Я согласна ещё раз стать твоей женой, Дима Лазарев. Да, ― повторила она. ― Я согласна.       Да, у неё случались увлечения, но они оба точно знали, кто был её единственной любовью.       Когда они были женаты, то часто встречали рассветы. Или гуляли подолгу. Дима не очень любил подобные прогулки, но Алиса неизменно вытаскивала его подышать свежим воздухом. Ей нравилось бродить по набережной, слушать лёгкий шум реки, смотреть на огни ночного города и то, как из-за высоких домов встаёт утреннее солнце.       Особенно они любили гулять после рок-концертов, на которые раньше ходили часто, а со временем всё меньше и меньше. Алиса с улыбкой вспомнила чокер с шипами и такие же браслеты. Господи, как ярко она тогда подводила глаза и как громко кричала и подпевала! На работе она редко повышала голос. А Дима тогда был длинноволосым и таким же темпераментным.       Как давно всё происходило, хотя Алиса помнила мельчайшие подробности, как будто это случилось вчера. Словно они не пошли домой, потому что дети у бабушки, а в квартире ночует приехавшая в гости сестра. Им не хотелось никого будить, поэтому Дима и Алиса пришли через чёрный ход к ней на старую работу и легли, прямо как есть ― в джинсах, майках и косухах ― на жёсткий диван. Маленькая Алиса и худощавый Дима умещались на таком легко.       И сейчас они впервые за последние четыре года встречали рассвет. Листва деревьев за окном посветлела, а из-за крыши корпуса клиники разбрасывало яркие лучи восходящее солнце. Алиса подняла голову от плеча Димы: они так и уснули, сидя на диване, а ведь Дима говорил, что не будет спать всю ночь.       И как только она собиралась тронуть мужа-жениха за плечо, чтобы разбудить, в дверь постучали. Второй раз за сегодня.       ― Алиса Константиновна! ― Вера ― медсестра ― чинно и радостно шагнула в кабинет: Алиса терпеть не могла, когда просовывали голову в приоткрытую дверь и что-то спрашивали. ― Поздравляю! У вас внук: четыре с половиной килограмма и пятьдесят шесть сантиметром ростом!       «Я бабушка, ― подумала Алиса, глядя на то, как солнце отражается в сонных глазах лохматого Димы, делая их светло-карими. ― А Лазарев ― дед!»