laws of nature and human morals

Мерное пиликанье приборов, запах медикаментов и яркий свет флуоресцентной лампы погружали спальню, превратившуюся в импровизированную операционную, в напряженную обстановку, отчего Хосок лишь сельнее ежится и все больше сомневается, но останавливаться поздно. Он сдерживает себя и стоит в углу комнаты, пока под холодным скальпелем в умелых руках наконец расходится в стороны с виду тонкая, изуродованная разноцветными разводами синяков кожа полугуля и выпускает на свет красно-розовое мясо с пронизывающими его сухожилиями. Сколько же подавителей было вколото в его вены, чтобы прочность покровной ткани была снижена. Бездействие любителя в сфере медицины, проводившего вскрытие, длилось не долго. — Зашиваем, — бормочет он и берется за изогнутую иглу пинцетом. Ожидание Хосока было вознаграждено то ли хорошей, то ли плохой новостью. — Это его какухо и они… как бы… Наверное, переполнены. Насчет вида, к которому относится Юн, как гибрид… Я не слышал, чтобы такое уже бывало, но в его тело пересажена лишь малая часть гульего органа. Делай выводы сам, — с видом врача, поставившего диагноз, но не отвечающего за выздоровление пациента, все разъяснял Хосоку гуль, попутно стягивая с пальцев прилипшие медицинские перчатки. — Они рассованы по всему его телу?.. — предположил очевидное Хосок. Перед тем, как ступить за порог, гуль опустил взгляд на мрачного парня, утрамбовывающего стерильные простыни обратно в сумку, протянул руку за поклажей и напоследок изрек:  — Удивительно, что человек вынес подобную операцию… Не каждый может переродиться в гуля, большинство становятся химерами и погибают. Не воспринимай все мои высказывания, как слова специалиста, но подумай об этом. Возможно, операция Юнги вовсе не была удачной… — Спасибо, — тихо благодарит Хосок друга и прикрывает за ним дверь, а спустя секунду бежит на тихий, растерянный стон в спальню. Юнги с выступающими от тупой боли слезами на глазах держит перед глазами дрожащую руку с наложенными на нее швами и тяжело дышит, свирепо шипя через зубы. Наркоз прошел быстрее, чем действие подавителей. — Все нормально, — успокаивая, тянет Хосок, присаживаясь рядом с краем кровати и пытаясь без прикосновений остановить панику брата. — Скоро вернется твоя способность к регенерации и— Его жалкие обещания были прерваны еле разборчивым, яростным и шипящим «иди сюда». Хосок верил, что они нужны друг другу и как минимум не в силах выжить поодиночке. Быть вместе для кого угодно — в какой-то степени причинять друг другу боль. — Нет-нет, ляг обратно, ты же знаешь, будет плохо… Но тонкие, немощные пальцы без силы тянуться к его рукам, он знает, что сделает еще невыносимее, но ничего не может поделать. — Все хорошо, хватит, — запястья и ладони, по сравнению с остальным телом, почти не болят, поэтому Юнги уперто и нагло провоцируя собственные ощущения, тянет и подзывает Хосока еще ближе. Он больше ничего не мог сказать, но брат словно знал его мысли, словно слышал: «мне ужасно дерьмово, но что ты можешь сделать, если даже портить уже нечего». Хосок ляжет рядом и тоже наплюет на боль, просто побыть рядом. Громкие крики, выступающий по всему телу пот и частая-частая отдышка, рваные судороги по всему телу и вечно тяжелый взгляд, кажется от этой боли в нем просыпается защитная реакция и скоро одно из зеркал его души затянет красной пеленой ярости и отчаяния, он уже предвидит, как будет чувствовать себя, отдавшись силе и прекратив собственные страдания, но рядом с ним тихо плачет Хосок. Он лежит рядом, ощущая чужую боль душой и сложно сказать, кто из них сейчас несчастнее. Юнги долго жмурил глаза и привыкал к чужим рукам, что словно режут его плоть там, где касаются, даже сквозь одежду. — Прекрати, — шепчет Хосок и сам обнимает. — Прекрати страдать. Тускло освещенные стены и сбитое белье на кровати, вся эта комната не могла показать чужому взору копившееся временами сожаление о судьбой предопределенной встрече. — Эти парни с верхнего… Он его убил? — задумчиво бормочет мужчина, обнимая потрескавшуюся чашку с кофе грубыми ладонями. — Если бы, — вздыхают в ответ. — Бедняги. — Глупцы.