Имя на твоей коже

      Следующие несколько дней проходят спокойно. Ничего не происходит, все живы, здоровы. Но Маккой с Чеховым словно обоюдно договорились избегать друг друга. Они не виделись три дня, не общались, даже не пересекались. Даже когда Паша забирал вещи из общей каюты. После этого ему кажется, что время стало до одури медленно тянуться, принося каждое утро чашечку унылости, вместо чая.       Каждый день похож на другой. Все рутинно, однообразно, даже краски вокруг него стали немного тускнеть к вечеру, сливаясь с общим настроением навигатора.       Ночевал он сначала у Хикару, так как за остаток вечерней смены после инцидента ему просто не успели ответить на заявку о новом жилом помещении. И по молчаливому согласию тему расставания они не обсуждали. Сулу понимал, какой душевный дисбаланс принесла бы беседа. На это Павел лишь благодарно кивнул ему перед сном, искренне радуясь, если в подобный момент вообще можно радоваться.       Всю ночь он в одиночестве размышлял о произошедшем, сидя с босыми ногами в кресле . Волосы немного влажные после душа, кожа бледная и холодная с россыпью веснушек на плечах. Ему зябко, но это скорее не из-за температуры в каюте, а из-за холода в разом опустевшей голове.       Потом переехал в свою старую комнату. Там все было по-прежнему: убрано и чисто, запах свеж и стерилен. Белый свет напоминал больничное помещение, угнетая юношу до удушливой мигрени. Удивительно, но пока Павел не встречался с доктором, боль на душе почти не ощущалась. Она просто шла фоном, принеся с собой апатию. И если в первую секунду хотелось разнести все к чертовой матери, то сейчас наступило смирение. Все равно уже ничего не исправишь. Сердцу не прикажешь, уж это Павел знал.       На третий день, когда он начал обыскивать коробки с вещами, парень понял, что оставил в каюте доктора фотографию. Их совместную, когда они провели весь вечер вдвоем на шумной вечеринке в честь рождества. В голове сразу всплывают отрывки того дня, призывая вместе с собой горечь на кончике языка.       Паша долго ищет по всем своим вещам ничтожное фото со старого фотоаппарата Скотти, которое осталось единственным в своем роде. Даже пленки нет. Юноша садится на стул и запускает ладонь в волосы, со звучным выдохом оттягивая их. Он прекрасно понимает: все это не вернуть, воспоминания так и останутся там, далеко в прошлом. Однако Чехов хочет оставить у себя хоть капельку живой памяти, чтобы, когда собственная начнет тускнеть и подводить, можно было напомнить. Вспомнить жизненный опыт, так печально приобретенный. - Черт… Я хочу забрать ее. Придется идти.       Он мнется в раздумьях, прикусив ребро указательного пальца губами. Встретиться с ним – значит всколыхнуть боль, которую он упорно гнал от себя последние дни. Павел не хочет снова чувствовать этот огонь, который охватывает все тело, который сжигает все сердце и душу, оставляя только пепелище и холодный пот, бегущий по спине. Но сейчас день. У Чехова выходная смена, а у Леонарда должно быть наоборот. Это хоть немного, но обнадеживает.       Парень немного выдыхает и решает забрать вещь прямо сейчас. Наспех подхватывает с кровати форменку, натягивает ее и торопливо покидает каюту, хлопнув ладонью по переборке.       Паша идет быстро по коридорам жилого отсека, резко сворачивая на поворотах и стараясь не обращать на людей вокруг. Не до них сейчас.       Через пару минут он тормозит у их общей каюты, точнее бывшей их каюты. Переведя дыхание, Паша прикрывает глаза на секунду и вводит код, надеясь, что его еще не сменили. Панель тихо пискнула, и дверь отъехала в сторону, пропуская в жилище. Стоит Чехову переступить порог, как в нос ударяет знакомый до боли запах, без которого он с трудом засыпает теперь. Все вещи стоят на местах, лишь старая пустая бутылка из-под коньяка валяется на полу в углу рядом с разбитым стаканом. Обычно Маккой такого себе не позволял.       Павел снова поджимает губы и с болезненной хмуростью осматривается вокруг. - Вот ты где… - Он видит рамку, которую еще сам приволок в прошлом году. Она покоится на полке, лежит снимком вниз. Видимо, доктору так сильно не хочется видеть его. Удивительно, что не выкинул. Но Паша благодарен и этому. Он быстро вытаскивает снимок как раз в тот момент, когда дверь в каюту снова открывается. - Чехов? – Маккой замирает в дверях, приподняв бровь вверх. Смотрит пронзительно, не сводя глаз с воришки. Парню от этого взгляда холодно. Он ежится и отступает назад, опустив уже пустую рамку обратно. - Думаю, тебе это уже не нужно. - Нам надо поговорить. - О чем? – Каждое слово отдается болью в голосе. Он физически чувствует, как кровоточит сердце. Павел упорно старается держаться перед доктором, но даже если голос и звучит в какой-то степени ровно, то глаза его никогда не врали. Слишком чистым человеком он был для подобной лжи. – О том, что не любил? Я и так понял уже. - Павел… - Если ты беспокоишься, что ранил мои чувства, то все в порядке. – Перебивает его Чехов, выпалив на одном дыхании. К черту, ничего не в порядке, он умирает от одиночества, но не скажет об этом. Не сейчас. Не Маккою. – Хотя о чем я… Я все понимаю, сердцу не прикажешь. Я буду двигаться дальше. А тебе удачи. – Он криво улыбается и быстро поднимает рубашку вверх с правой стороны, показывая, что и у него метки больше нет. Павел надеется, что в спешке и за разговором Маккой не сообразит.       Леонард недоверчиво смотрит на Чехова. Откровенно говоря, его задевает это. Действительно задевает за живое. Он запутался во всем, в своих чувствах к этому парню, к Кирку, к которому воспылал еще в академии, но не считал это чем-то серьезным, пока ему не ответили. - Когда? - В тот же вечер… - Тогда и тебе не нужна она. – Маккой кивает на карточку в руке Чехова, не желая ее отдавать. Тем более сейчас.       Чехов смотрит на это отстраненное лицо, сжатые губы, над которыми начала снова пробиваться щетина. Ну почему все так? - Я хотел лишь забрать свою часть. – Тихо произносит Паша, смотря на подрагивающую карточку в руке и не решается сделать последний шаг. Маккой тоже видит это, поэтому без видимых колебаний одним рывком вытаскивает снимок из узловатых пальцев, даже не коснувшись кожи. И рвет его строго пополам, не глядя, забирая себе половину. Второй кусок он опускает картинкой вниз на стол. От звука рвущейся бумаги Паша понимает, что это конец. - Забирай и иди, мне нужно возвращаться на смену. – Глухо произносит доктор, уходя в сторону шкафа, в котором начинает искать какие-то вещи.       Чехов подхватывает кусок снимка и быстро покидает помещение, чувствуя внутри лишь пустоту. Это опыт, какой бы он ни был.       Лишь в собственной холодной каюте парень смотрит на кусок бумаги, что все это время так яростно держал в руке. Маккой с бокалом бренди в руках. Какая ирония.       Павел заходит в душ и медленно стягивает с себя одежду. Он устал, морально устал от всего. Голова кругом, сердце нещадно ноет в груди. И сегодня особенно сильное. Раньше боль была тупая и далекая, будто бы он не до конца понимал и принимал причину. А сейчас все оборвалось окончательно, вскрывая рану. Забрав кусок карточки, он забрал действительно свою часть, ту, что все еще хранил в сердце.       Парень включает ионный душ и медленно проводит по коже ладонью, спускаясь по шее вниз, к ребрам, где все так же неизменно покоится ровная надпись «Л. Г. Маккой». Кажется, он никогда не сможет разлюбить этого человека. Но сейчас Чехов искренне надеется, что ему только кажется.