Ты — моё небо

Через некоторое время после возвращения домой Чимин быстро переоделся и, накинув куртку, направился к двери. — Хён, когда Гук вернётся… скажи ему, чтобы пошёл на крышу, — тихо, почти не глядя, сказал он Джину. — Хорошо, — кивнул тот, заметив в голосе омеги что-то странно тревожное. — И... ни слова. Ни о сюрпризе. Ни о ребёнке. Хорошо? — Чиминни, я понял. Молчу, как рыба. — сдержанно улыбнулся Джин, но глаза его оставались серьёзными. — Тогда я пошёл. — Одевайся теплее! — крикнул с кухни Сокджин. — Теперь тебе нужно беречься ещё больше. — Ага, — отозвался Пак, застёгивая воротник. Прошло около получаса. Дверь в квартиру открылась — вернулся Чонгук. — А где Чимин? — спросил он, скидывая кроссовки. — Спроси у Джина, — буркнул Юнги, не поднимая взгляда от гитары. — Хён? — обратился Чонгук к старшему. — Иди на крышу, — коротко бросил Джин. — Что? Зачем? — Просто иди. Поверь, это важно. Чонгук молча кивнул и поднялся по лестнице. На крыше было прохладно. Лёгкий ветер трепал ворот куртки. Чимин стоял, обернувшись спиной к входу, глядя в темнеющее небо. Его плечи слегка дрожали. Подойдя ближе, Чонгук услышал... всхлипы. Тихие, задавленные. Он подошёл и, не говоря ни слова, обнял любимого сзади. — Чиминни?.. — прошептал он, разворачивая омегу лицом к себе. Чимин молча обвил его шею руками, прижавшись всем телом. Глаза были заплаканы. — Гуки... — выдохнул он, и голос его был тихим, но в нём дрожала вся буря, которую он сдерживал. — Хён, ты плачешь... Что случилось? — голос Чонгука стал встревоженным. Чимин, встав на носочки, приблизился к уху альфы и прошептал: — У нас будет ребёнок... Слова повисли в воздухе. Чонгук будто замер, не сразу понимая смысл. А потом — озарение, радость. Он резко подхватил омегу на руки, закружил, смеясь и прижимая к себе, словно боялся отпустить даже на секунду. — Ты серьёзно? Хён... Боже! — он не мог скрыть слёз, что защипали в уголках глаз. Но спустя несколько мгновений радость в его лице сменилась другим — сомнением. Он опустил омегу, не отпуская его рук. — Хён... можно задать тебе вопрос? — Не спрашивай, задавай, — улыбнулся Чимин, ещё не подозревая, что будет дальше. — А ты... уверен, что это мой ребёнок? Мгновение — и будто всё замерло. Чимин отшатнулся. Словно кто-то вылил на него холодную воду. Он замер, уставившись в глаза Гука. — Что?.. — Я не… — Чонгук сглотнул. — Я не это имел в виду. Просто… мы были вместе вскоре после Тэ... — Я ведь беременный, значит — наш, — тихо сказал Чимин. — Я не про физиологию, Чимин! — голос альфы стал резким. — Я хочу знать — ты не врал? Чимин медленно выдернул руки из хватки. Он побледнел. — Ты правда сейчас это сказал? — Я просто хочу услышать правду. — Ты называешь меня лгуном? Или шлюхой? — голос омеги дрогнул. — Я просто... не понимаю. Всё произошло так быстро. Ты тогда ещё не отошёл от него… — Я ОТОШЁЛ! — выкрикнул Чимин, голос сорвался. — Я ушёл от человека, который ломал меня. А ты... сомневаешься во мне? — Я просто хочу быть уверен... — А если бы я сказал: «Я не уверен, твой ли это ребёнок»? Что бы ты сделал? — Хён... — Я уже не уверен, что это твой ребёнок, — холодно бросил Чимин, шагнув назад. — Потому что сейчас я не узнаю тебя. Он развернулся и ушёл, оставляя Гука стоять в оцепенении. В квартире Чимин резко захлопнул дверь. Он тяжело дышал, глаза полны слёз. Сзади появился Джин и сразу понял всё без слов. Подошёл и обнял его, крепко, бережно. — Тсс… Нельзя нервничать. Дыши ровно. — Он… он сомневается, хён… — прошептал Чимин, вжавшись в грудь старшего. — Он не поверил мне. Всю сцену у дверей квартиры Мин Юнги наблюдал молча. Он не вмешивался, не комментировал — просто стоял, опираясь на стену, с холодным, напряжённым выражением лица. Внутри всё кипело. Он, как и Чимин, был омегой. Он слишком хорошо понимал, что значит чувствовать себя уязвимым, незащищённым. И видеть, как Чонгук — тот, кого он считал достойным альфой — позволил себе усомниться в омеге, которого любит... было отвратительно. Когда Джин, придерживая за плечи всё ещё дрожащего Чимина, скрылся с ним за дверью кухни, Юнги медленно выпрямился. Его шаги были тихими, но решительными. Он знал, куда идёт. На крышу. Он не нуждался в словах. В нём взыграла не просто обида за друга, а древняя, почти инстинктивная защита омеги, который сейчас был ранен. И он не позволял себе молчать, когда однажды сам прошёл через похожее. — Чон Чонгук! — голос его, раздавшийся за спиной младшего, был резким, твёрдым, будто лезвие. — Хён? — Чонгук обернулся, его лицо всё ещё искажено растерянностью и болью. — Иди-ка сюда. Сейчас. В его голосе не было ни крика, ни истерики. Только холодная, точная сила. Сила того, кто знал: когда омега страдает — виновный должен посмотреть в глаза последствиям.