Сила притяжения

— Это последняя шаурма, — учтиво поклонился работник кухни, тушуясь под укоризненными взглядами двух парней, в четыре руки притащившим этот кулинарный шедевр, гордо возлегающий на самом центре большой тарелки. — Завтра будет много. Вам стоит прийти пораньше. — Вот видишь, завтра будет! — Бэкхен потянул «тарелку раздора» на себя, прикидывая как бы ухитриться и успеть плюнуть в блюдо, чтобы этот настырный тип признаки разума проявил и оставил его наедине с поздним завтраком. — Эта моя. — А ничего, что я первым ее взял? — Чондэ, не собирающийся так легко сдаваться, с не меньшим энтузиазмом потянул тарелку на себя. Вот если бы его вежливо попросила вон та достопочтенная дама с бутылочкой пива в руке и орущим ребенком на соседнем стуле, он бы, конечно, уступил (потому что побаивался таких странных личностей). Но этому мальчишке, который сомнительно, что старше него самого, уступать категорически не хотелось. Язык зачесался узнать у того возраст, чтобы ткнуть носом в необходимость субординации к старшим и более умудренным жизнью, но не стал, решив, что много чести этому нахалу. Будет он еще с ним житейской мудростью делиться… — Ничего, я на тебя не в обиде, — пропыхтел Бэкхен, прилагая все силы, чтобы отобрать вожделенную добычу. Он и так судьбой обиженный, еще будет другим позволять себя обижать… Не в этой жизни! И, по крайней мере, этот кусок мяса, завернутый в лепешку достанется ему. Или он не Бен Бэкхен! Шаурма решила не доставаться никому и, описав эффектную дугу, плюхнулась на пол, не забыв напоследок мстительно раскрыться, отыгрываясь за все страдания, и испачкать обувь двоих спорщиков в кусках овощей и соусе. — Завтра пораньше приходите, — кухонный работник послал спорщикам очередную широкую улыбку, в душе представляя, как прокручивает саму эту шумную парочку на шаурму. Всех бы накормить получилось. Понаехали, туристы, хоть бы «на чай» оставляли… В смысле, НОРМАЛЬНО, оставляли! Губы Бэкхена капризно сжались в тонкую линию, пока он недовольно разглядывал нового постояльца, который точно решил отыграться за утренний инцидент. От его взгляда не ускользнули ни узкие брюки, плотно обхватывающие бедра, ни свободная светлая рубашка, с парой расстегнутых пуговиц на груди (на краю сознания, парень отметил, что с ними полный порядок был, когда он только сюда пришел), ни пронзительно-глубокие карие глаза, ни драматично приподнятые вверх брови, обиженного ребенка, ни изогнутые уголки губ… подрагивающие то ли от желания рассмеяться, то ли от нетерпения и готовности разразиться громкой бранью. В любой другой ситуации, он попытался бы с ним подружиться. Все же разбрасываться, возможно, единственным собеседником в стране, свободно владеющим корейским, предельно глупо. Но слишком много всего успело между ними произойти, что мало было похоже на начало крепкой мужской дружбы. А потому он резко мотнул головой из стороны в сторону, отгоняя от себя странные мысли, что тяжелое сбившееся дыхание парня, которое бывает после тяжелой борьбы за последний кусок местного лакомства, продолжительного бега, или… слишком странно гипнотически действует на него, и цедит сквозь зубы, прежде чем гордо удалиться: — Замечательно! Ты теперь доволен? — добросовестно перекладывая на Чондэ всю вину за случившееся, вместе с сиротливо опустевшей тарелкой. И вздрагивает, когда их руки слегка соприкасаются. Чондэ хмурится, сжимая правую руку в кулак. Ладонь покалывает от легкого прикосновения, словно между ними заряд электричества пробежал. Но это ведь невозможно. Наверное, просто устал с дороги. — Ну что там? — Исин, подпихнул локтем невысокого парня рядом с собой, отчего тот от неожиданности чуть не уронил газету, в которой добросовестно успел продырявить пару «наблюдательных» дырочек, чтобы иметь полный обзор за шумными разборками двоих постояльцев. Пухлые губы удовлетворенно растянулись в сердечко: — Кажется, начинают влюбляться! Чондэ, аккуратно разгладил на животе белую футболку, взлохматил рукой слегка отросшие волосы и подмигнул отражению. И, несмотря на то, что для столь знаменательного события, как лицезрение местной достопримечательности, в виде танцующих и поющих фонтанов (что за фантазия у автора? Такое даже представить страшно), он собирался нарядиться в бесславно погибшую, по воле тяжелой ноги и мерзкого характера одного из постояльцев, любимую розовую рубашку, настроение было преотличным. В конце концов, отдых только начинался и он никому не позволит его испортить! В смысле, еще сильнее… Весело насвистывая незамысловатый мотивчик и путаясь в чересчур открытых, а потому крайне неудобных, тапках, которые, не смотря ни на что, обязан был носить каждый уважающий себя отдыхающий в жарких странах, он направлялся к лифту, подсчитывая в уме минуты, оставшиеся до «самого прекрасного зрелища, которое он видел за всю свою жизнь» (по заверениям жуликоватого на вид гида). Минут оставалось не так чтобы слишком много, а потому пришлось поторопиться. К тому же, как заявляли новостные заголовки родины, впервые будет исполнена песня корейской группы. Хотя о чем это он? Естественно, мировой шедевр современного корейского песенного искусства. Чондэ довольно кивнул своим мыслям. Да, именно так, и ни как не меньше. Все-таки он был большим патриотом своей страны. «Наверняка, самой первой прозвучит», — мечтательно улыбнулся парень, ускоряя шаг, вынырнул из-за раскидистой пальмы в кадке, стараясь не обращать внимания на мучительный скрип тапок, которые явно на такой экстрим были не рассчитаны, и уперся взглядом прямо в ненавистный белобрысый затылок: — «О нет, они еще и на одном этаже живут. Надеюсь, он дебоши устраивать не собирается?». Чондэ окинул нечестивца «ласковым» взглядом любящей тещи, забывая, что он и сам порой не прочь повеселиться. Просто, именно в этом парне раздражало буквально все: от высветленных прядей волос, торчащих в стороны, словно пучки иссохшего сена, до черной линии подводки по контуру наглых блестящих глаз. Но особенно раздражала его уникальная способность оказываться в самых неподходящих местах (все места, в которых они пересекались, автоматически начинали считаться неподходящими). Да еще и делать при этом вид, что именно Чондэ таким странным образом пытается ему свое общество навязать. Вот как можно было умудриться встретиться за день пять раз, если он находился за пределами своего номера не более одного часа? И сейчас… Чондэ мысленно мученически застонал, встречаясь с парой хитрых глаз, взирающих на него из чрева лифта, распахнувшего створки. Из лифта, в которой ему было просто необходимо попасть, если он собирался успеть на начало шоу. Не оставалось ничего другого, как изобразить вежливую улыбку, игнорируя недовольно поджатые в тоненькую полосочку губы: — Будьте добры… — он даже немного приподнял правую руку, привлекая к себе внимание (хотя, куда уж больше?). Бэкхен дослушивать просьбу не стал, решив, что быть добрым — это вообще не про него, и с огромным удовольствием, поразившим даже его самого, нажал на кнопку закрытия дверей, с непередаваемым наслаждением наблюдая, как все сильнее вытягивается лицо заклятого соседа, пока вовсе не исчезает из виду. И еще долго смотрел в собственное отражение, искаженное металлическими створками, но все равно не скрывающее довольного блеска собственных глаз и широкой улыбки. Сегодня даже страдать по прошедшей любви совсем не хотелось. Наверное, у него очень сильный дух! — Ненавижу, — чертыхнулся Чондэ, перескакивая через лестничные пролеты, не зная, к кому обращается: к зловредному соседу или противным «отдыхным» тапкам, пару раз таки слетевшими с ног. Наверное, все же к первому, потому как на начало опаздывает. И пусть первой прозвучала нетленка Майкла Джексона, но еле теплившееся в душе чувство к «белобрысому типу» начинало расти и шириться. — Пусть только еще раз попадется на пути… Бэкхен никому попадаться никуда не планировал. Он скучающе прошелся по площади, ловко лавируя между кучками туристов, с открытыми ртами наблюдающими за представлением, искренне недоумевая, чего сюда потащился? Видел же эти фонтаны. Правда, днем. Ничего особенного. Нет ни мальчиков, справляющих нужду непотребно напоказ всем, ни древних богов, рвущих пасти диким животным… Только трубы, торчащие из воды. Но, оказалось, что когда начинается шоу, все кардинально меняется. И от «обычного» остается мало. — Опять ты?! Бэкхен даже не сразу понял, что обращаются именно к нему, пока не увидел почти упирающийся в свою грудь негодующий указательный перст, принадлежащий… да какой уж это сюрприз? Надо же каков наглец, сам его преследует, да еще и обвиняет, не пойми в чем. — Фонтан общий! — Вот и смотрел бы его в другом месте. Зачем обязательно ко мне подходить? — Чондэ, свято уверенный, что звезды точно против него сегодня решили сойтись, прямо в созвездие «Большой Фиги» (ну и что, что их не было видно, звезды свое грязное дело могли и при затянутом облаками небе успешно провернуть), своего раздражения на этот раз при себе удержать не смог. — И ничего не к тебе… Здесь просто… — Бэкхен обшарил взглядом пространство вокруг, пытаясь обнаружить подходящее объяснение его пребыванию именно здесь, особенно, если учесть, что он вообще-то в ресторан направлялся, который даже не близко от фонтанов, а как бы в совершенно другой стороне, но не заметив ничего подходящего, выпалил: — Вид лучше! Чондэ скептически скривил губы, но мысленно согласился, вид здесь определенно был самым шикарным. Он сам только поэтому в это самое место и подошел. Сначала занял позицию на противоположной стороне, ровно напротив, а потом стал продвигаться метр за метром приставным шагом в поисках выгодного ракурса, пока здесь не оказался. Но он все равно этому сталкеру недоделанному свое место уступать не собирается. В конце концов, он его первым нашел! «Ну почему именно с ним?» Бэкхен мысленно простонал и дал себе виртуальную затрещину, когда поймал себя на том, что взгляд вместо того, чтобы рассматривать завораживающий танец фонтанов, в обрамлении нескольких десятков разноцветных огней, то и дело возвращается к парню рядом. Но ничего поделать с этим не мог. Просто пляска бликов воды и света на чужом лице, казалось, играла куда эффектнее и завораживающе… И все бы ничего, если бы в какое-то мгновение их взгляды не пересеклись, и губы Чондэ немного не дернулись в улыбке, как будто тот наслаждался какой-то лишь ему одному известной шуткой. Или издевался, заметив чужой интерес и принимая его на свой счет: — Ага, ври больше. И тебе ничего не светит! Это я к тому, чтобы ты времени не терял, — чувственные губы изогнулись в легкой усмешке, и Бэкхен титаническим усилием воли заставил себя отвести взгляд, прикрывая растерянность показной грубостью: — Я не настолько слепой и отчаявшийся, — и приказывая себе больше не смотреть на этот рот, а в идеале вообще в его сторону. Несмотря на то, что ироничное замечание совсем не соответствовало действительности (абсурд же!), оно его все равно задело. Глаза сами собой мстительно сузились и Бэкхен, не отказывая себе в садистском удовольствии, напоследок наступил на самую середину практически босой ноги Чондэ (не считая двух резиновых полосок, скрывающихся между большим и указательным пальцем), постаравшись навалиться всем весом и жалея, что попрыгать нельзя. Полагая, что это вот уже точно будет слишком подозрительно, на неловкость и случайность не спишешь. Раздавшееся вслед заковыристое ругательство грело душу. Иначе с чего бы сердцу так радостно ныть? Ведь явно от чувства наполненности победой над противником.