Полуночные разговоры

Теплое летнее солнце грело шрамированную ожогами кожу. На чистом голубом небе не было ни облачка, словно кто-то там, наверху, в Paint залил небо одним цветом и выбросил получившуюся картинку в реальность. Глава хирургического отделения сидел на скамейке на заднем дворе и курил, смотря в небо и прищурив глаза без ресниц. От халата сильно пахло дезинфекцией и лекарствами, и запах смешивался с табачным дымом. Из-за высокого забора доносился шум дороги, здесь же было тихо, только шум крон да разговоры пациентов вдали создавали звуковой фон. Он курил, смотрел в небо и наслаждался пустотой внутри себя. Ради простых операций глубокоуважаемого мистера Викториано не тревожили, но когда дело касалось серьезных и сложных случаев, то звали немедля. Высокая честь налагала большую ответственность, и входя в операционную, он становился командиром на поле боя. Мир сжимался до пациента на операционном столе, а речь урезалась до быстрых приказов. Окончив бой с болезнью и убедившись, что пациент жив, Викториано сбегал из операционной. Такое определение уходу дал не он, а острый на язык Кастелланос, но Рубен не возражал. Да, он действительно сбегал, чтобы не видеть усталых радостных коллег и не общаться с бледными от неопределенности ожидания родственниками. За спиной слышались хлопки и поздравления, он же сдирал на бегу маску, шапку и перчатки, вбегал в кабинет за пачкой сигарет и сбегал на задний двор. От успешно проведенной операции он не чувствовал ни усталости, ни радости, ни удовлетворения, только дзеновская пустота разливалась по телу. Медик докурил, размазал окурок по стенке мусорки, чтобы та не зажглась, и, петляя по коридорам, вернулся в кабинет. Смартфон, оставленный на столе, не вмещал уведомления на экране. Рубен быстро пробежал глазами по сообщениям, все были сплошь от Глускина с жалобами на жизнь. В последнем он робко интересовался, нельзя ли ему приехать в больницу. Отправлено оно было два часа назад. «Если актуально, приезжай». Через десять секунд экран вспыхнул ответом: «Жди».

***

Глускин примчался быстро. Он был мрачен и подавлен и первым делом направился к неприметному узкому шкафчику в углу кабинета, вмещавшим в себя подаренный благодарными пациентами дорогой алкоголь. — Итак?.. — спросил Рубен. Он сидел за столом и читал принесенные на подпись документы. Накопившаяся за неделю пачка была высокой, и медик бегло изучал каждый. Он чувствовал себя обязанным знать всё, что творилось в подконтрольном отделении, пускай даже в общих чертах. Эдвард взмахнул рукой, прерывая друга. Достал стопку, налил алкоголь из первой попавшейся бутылки и выпил махом. — У Вейлона есть девушка, — трагично заявил Эдди, садясь напротив. Викториано лишь закатил глаза. — Людям свойственно заводить отношения. Ну это так, к слову. — А как же я? — Глускин пригнулся к столу и посмотрел на него снизу вверх. Заплывший краснотой глаз вперился в него. — А ты будешь варить им кофе, — поддел Рубен. — Если серьезно: почему ты решил, что увиденная тобой девушка — именно его? — Потому что она была с ним! — прорычал Глускин, не отрывая взгляда. — Сестра, дальняя родственница одного возраста, коллега, подруга со школы или кружка по интересам. Так, погоди… — Эдди, услышав его, напрягся. — Какого… Серьезно?.. Рубен оторвал от скобы листы, которые держал в руках, и порвал каждый. Глускин раздраженно выдохнул и выпрямился. Привычка медика заниматься двумя делами одновременно выводила его из себя. — Как видишь, я только что накидал несколько вариантов, кем может быть та девушка, — как ни в чем не бывало продолжал Рубен. — Так что или ты не дал мне всю информацию, или ревнуешь почем зря. Глускин откинулся на спинку и сложил руки на груди. Викториано чуть улыбнулся: такая поза говорила о том, что друга тянуло устроить драму на пустом месте. — Всё равно эта шлюха не имеет права быть с ним. Они какое-то время молчали. Эдвард обдумывал услышанное, Рубен разбирался с бумагами. — Ладно, — вдруг заявил Эдди. — Я должен проложить путь к его сердцу. Но как мне это сделать? — О, с этим сложностей нет, — откликнулся Викториано. — Подожди. Он наклонился к нижнему ящику, выдвинул его и достал оттуда тяжелый деревянный футляр, покрытый лаком. На стык между половинками крепился сложный замок. Быстро, так, что невозможно было запомнить последовательность нажатий, Рубен открыл обитый изнутри бархатом футляр с инструментами и достал из него старинный, украшенный узором скальпель. Эдди с интересом смотрел на винтажный хирургический набор. — И зачем это? — Это — путь к сердцу, — ответил медик. Глускин посмотрел на инструмент, затем на него. — Удивительно, что ты с таким отношением к любви не одинок. — Дорогой, — имитируя интонацию Эдди, ответил Рубен, — я просто прорезал себе путь.