Цветы зла

К себе Диппер вернулся только поздно вечером, когда они с Биллом попрощались после ночного перекуса. Весь день они проговорили у него в палате, прерываясь на походы в столовую и посещение стандартных для каждого дня процедур. И ему казалось, что, если бы не прозвучал отбой, они бы так и продолжили разговаривать, ходить туда-сюда по коридорам, перебрасываясь шутками. Дипперу нравилось узнавать Сайфера все больше и больше, а также слушать его. Билл был кладезем знаний, интересных историй и фактов, которыми он охотно делился. Казалось, что он уже очень давно не говорил с человеком, который по-настоящему слушал и понимал его. За прошедший день Сайфер успел насоветовать Дипперу огромное множество книг, музыкальных произведений и фильмов. Некоторые из них они договорились посмотреть вместе, а некоторые песни прослушать через одни наушники. – Мне интересна твоя реакция, Сосенка, – говорил он, улыбаясь. – Чистая, не замыленная множеством отзывов и мнениями самодовольных критиков. Несмотря на любовь Билла рассказывать, он одновременно был и хорошим слушателем. Пусть порой нетерпеливым, но он внимательно слушал каждую фразу, которую говорил Диппер, а потом осыпал множеством вопросов. Особенно его интересовали разговоры о поступлении в университет, увлечением наукой и планами на жизнь. – Я всегда был далек от естественных наук, но люди, которые хорошо в них разбираются, восхищали меня, –признался он. И Диппер рассказывал о своей любви к биологии, химии, о высших учебных заведениях, куда хотел поступить, и городах, где мечтал побывать. Ему редко удавалось поговорить с теми, кто так живо откликался на его мысли, и они плавно перетекали от одной темы к другой. Это был долгий бесконечный разговор, наполненный эмоциями и обоюдной заинтересованностью. Проведя целый день с Биллом, Диппер забыл о том, что мучало его накануне. Все тревожащие его мысли на время будто заснули, утихли, перестали больно жалить, подобно диким осам. Но, когда он оказался снова у себя, в окружении давящей со всех стороны темноты, все началось по новой. Вернулось щемящее чувство в груди, которое невозможно было заглушить. Диппер перевернулся на другой бок, прижимая колени к груди. В детстве, после смерти отца, он часто лежал так у себя в кровати и пытался унять разрастающуюся боль. Тогда мама физически не успевала проводить с ними время, успокаивать, и поэтому они с Мэйбл вынуждены были бороться со своей тоской в одиночку. Чтобы хоть немного отвлечься, Диппер решил послушать музыку. Достав из рюкзака комок спутанных наушников, он принялся распутывать их и попутно вспоминать, как после расставания с Аланом он так же убегал от своих мыслей в громкой, экспрессивной музыке, которая больно била по ушам, а своим смыслом разрывала внутренности на части. Воткнув наушники в телефон, он включил первую песню и закрыл глаза. Serj Tankian – Empty Walls С первых аккордов он погрузился в яростный поток, что уносил его далеко отсюда. Диппер вспомнил, как впервые увидел клип по этой песни – пеструю игру, имитирующую ужас и шаткость нашего современного мира. Общества, где не терпят слабости. Общества, в котором в людях с ранних лет воспитывается жестокость. Всемирное зло просыпается вновь и заполняет собой все вокруг, только теперь злость и агрессия направлена уже и на него. Дипперу часто приходилось слышать о том, что люди призывали к уничтожению инфицированных Н12, чтобы очиститься и пресечь распространение. Раньше Диппер это слышал, но почти не обращал внимания, у него были проблемы поважнее – поступление в университет, первые симпатии, ссоры с матерью и одноклассниками. И только став частью всего этого, став носителем ненавистной заразы, он понял, насколько это страшно. System Of A Down – Aerials Следующая песня напомнила ему об Алане. Алан Барнс – единственный, кто знал его главный секрет, и единственный, кто помог ему принять себя. Диппер давно знал о том, что его не привлекают девочки, но мысль о своей гомосексуальности вызывала жуткое непринятие и отвращение. Он еще больше начинал ощущать свою отстраненность от всех, свою неправильность и уродливость. Его рождение – ошибка. Его жизнь – злая шутка над ним самим и его семьей. Диппер прекрасно знал о том, как к таким относятся его родственники, и поэтому молчал, хранил эту тайну глубоко в себе и не давал ей вырваться на волю. Но с появлением Алана в его жизни все изменилось. Они познакомились в начале выпускного класса и быстро подружились. Алан был старше его на пару лет, работал в местном кинотеатре и самостоятельно копил себе на колледж. Он был умным, самостоятельным, красивым, и ему не нужно было даже стараться, чтобы очаровать Диппера. Полгода они были просто друзьями. У них было много общего – кино, книги, интерес к естественным наукам и одинаковые предпочтения в музыке. Он помнил тот день, когда Алан поцеловал его и признался в своей симпатии. Волшебный-волшебный миг, который навечно останется в его памяти. Тогда все изменилось, у него появился парень, он принял свою сущность, он стал целым. И пусть где-то в глубине души Диппер знал, что это ненадолго, но он ничего не мог поделать со своим безграничным счастьем. Алан, мать его, Барнс был его неким недосягаемым идеалом, сном, который стал явью, который был так близко, но при этом до него было невозможно дотянуться. Они пробыли несколько месяцев как пара, и все эти два месяца они так и не перешагнули черту, которая казалось для Диппера все еще чем-то запретным. Чертой, которая разделит его жизнь на «до» и «после». Он морально готовил себя к этому и понимал, что хочет Алана. Это тот человек, с которым он готов быть долго-долго, открыться, довериться, быть с ним вечно. Только теперь Диппер понимал, насколько наивен был тогда. Маленький влюбленный дурак, который верил каждому слову и шептал в ответ столь важные слова «я люблю тебя». Горько усмехнувшись, он вспомнил, как начал рушиться придуманный им же образ идеального партнера. Алан оказался не тем, кто готов провести с ним вечность, он был лишь тем, кто скучал в их маленьком городке и хотел развлечься. Они часто начали ругаться, а потом сходиться снова, Алана вечно что-то не устраивало, а еще он много врал. Диппер был уверен, что он ему изменяет, хотя прямых доказательств этому не было. Все закончилось, когда стало известно про Н12. Алан исчез из его жизни, будто его никогда и не было в ней. Serj Tankian – Lie Lie Lie Отпустить было трудно. Даже когда прошло время, Диппер надеялся, что они снова сойдутся с Аланом, а когда выяснилось, что он заболел, то тем более. Образ героя Алана Барнса все еще стоял перед глазами, и даже сейчас, сидя у себя в палате, он где-то в глубине себя хотел услышать его голос, увидеть вновь и поверить, что все случившееся – дурацкая злая шутка. Музыка играла все громче. Он все меньше слышал свои мысли и ощущал, как волна дремоты подхватила его и унесла за собой в темноту. Стало легче. Намного легче. Его разум был чист и свободен. Теперь можно было хоть немного отдохнуть. Резкий звук вырвал Диппера из сна. В комнате было еще темно, и он с трудом различал силуэты предметов вокруг себя. Поднявшись с кровати, Диппер надел тапочки и медленными шагами подошел к двери. Голоса стали более разборчивыми, понятными, и один из них принадлежал человеку, который жил в соседней палате – молодому парню по имени Питер, с которым они уже несколько раз начинали беседу, но дальше дежурных фраз она не продвинулась. Приоткрыв дверь, Диппер зажмурился от яркого света и шагнул вперед. В коридоре стояло несколько медсестер, которые шумно переговаривались, а чуть поодаль, прислонившись к стене, жался Питер, который нервно грыз ногти и испуганно озирался по сторонам. – Что произошло? – спросил Диппер, подойдя к нему. – Мой сосед, Флетчер… – его голос дрожал. – У него была последняя стадия, и сегодня ночью его состояние ухудшилось. Намного ухудшилось. Врачи долго не приходили, медсестры бегали туда-сюда, ничего не делали… Я помогал, как мог, но его только спустя пару часов отвезли в реанимацию… – Надеюсь, ему полегчает… Это отвратительно, что они заставили его так долго страдать. – Уже нет… Он умер. Сейчас сообщили. Диппер никогда не общался с этим самым Флетчером. Только видел его несколько раз в ванной комнате или в столовой, но мысль о том, что врачи настолько халатно отнеслись к его спасению, привела просто в ужас. Он вспомнил, что, пока спал, сквозь сон слышал пронзительные крики. Неужели они принадлежали Флетчеру? Диппер снова посмотрел на Питера, которого била легкая дрожь. Было понятно, что ему было страшно, неспокойно, и он не мог найти себе места. – Может, посидишь пока у меня? – предложил Диппер. Он не мог просто уйти и оставить его в таком состоянии. – Нет, спасибо… Я лучше здесь постою. Дождусь, пока его вещи унесут… Да, подожду. Возможно, было бы правильнее настоять, обнять за плечи и насильно отвести его к себе, но Диппер ничего не сделал. Постояв еще немного рядом, он вернулся обратно к себе в палату, и, забравшись под одеяло, достал свой мобильный телефон. Пальцы застучали по экрану. «Мэй, ты уже проснулась?» Спустя минуту он отправил еще одно сообщение. «Я хочу поговорить с тобой. Позвони мне, как проснешься» Диппер долго ворочался в своей кровати и не мог избавиться от охватившего его ужаса. Ему нужно было услышать чужой голос. Хоть чей-то. Боже, когда меня заберут отсюда. В полумраке горел ночник, его медовый цвет ярко освещал стену, и в тенях, что ложились на нее, Диппер видел образы. Они сливались в силуэты людей, которые будто пытались пробраться в его комнату. Они махали ему и призывали помочь его, а он просто смотрел, не имея возможности двинуться с места. Перед глазами тут же вставало бледное лицо Флетчера, покрытое язвами, с открытым ртом, из которого вытекала ярко-алая кровь… Звонок телефона был чересчур громким и, смахнув, набежавший полудрем, Диппер нажал на кнопку «Ответить». – Дип-Дип, что-то случилось? – услышал он встревоженный голос Мэйбл. – Нет, все хорошо, – сонно ответил он. – Мне просто нужно было поговорить. – Но почему так рано? – У нас тут произошло кое-что… Я не мог уснуть. – Что именно? – Сосед по палате скончался. Его не успели спасти, – ответил Диппер, а потом резко продолжил. – Мне бы хотелось услышать маму. Нужно с ней поговорить, а дозвониться до нее не могу. – Ее сейчас нет дома. – А мобильника у нее теперь тоже нет? – огрызнулся он в ответ. Разворачивающаяся перед ним история все больше начинала раздражать его. – Пожалуйста, не ругайся, ты же знаешь, как ей тяжело. – Так тяжело, что даже невозможно мне позвонить?! – Диппер, она почти не спит, сутками работает, а в свое незначительное свободное время занимается сбором вещей для тебя. Я помогаю, как могу, но сейчас я живу в общежитии, и мне… – ее голос сорвался. – Невероятно стыдно, что ни черта не помогаю вам. Я хотела уйти из колледжа, хотела вернуться домой, но… – Нет, даже не думай об этом, – прервал он ее. – Ты должна думать о своем будущем. Я как-нибудь справлюсь. Просто… Мне правда нужно поговорить с мамой. Скажи ей, что я очень жду ее звонка. – Хорошо, я передам ей. Прости меня, пожалуйста…. – Тебе не за что извиняться, Мэй. Все хорошо. Я люблю тебя. – Я тебя тоже люблю, бро. Разговор вышел отвратительным, и после него ему стало еще только хуже. Он не услышал того, чего хотел, не узнал то, что мучило его в последние дни. Диппер все сильнее замечал, как пропасть между ним и его семьей становится просто до невозможности огромной, которую потом вряд ли уже получится преодолеть. Тем временем солнце уже давно встало, и его яркие лучи освещали комнату. Взяв свою зубную щетку с полотенцем, Диппер пошел в ванную комнату. Скоро уже начнется завтрак, он увидится с Биллом, и, возможно, тогда ему станет полегче. Сейчас Сайфер был единственным человеком, с которым он мог говорить без давящего чувства вины и нескончаемой обиды. Они встретились с Биллом за завтраком, после которого пошли в комнату отдыха. Сегодня их стандартное прохождение врачей начиналось лишь в двенадцать, и у них было время посидеть здесь, в полупустой комнате на мягких диванах. Диппер рассказал ему о произошедшем. Сначала он начал свой рассказ осторожно, отстранённо, но в итоге не смог сдержать сотрясающих его эмоций. Диппер говорил громко, с надрывом, стараясь не встречаться с Сайфером взглядом. Почему-то ему казалось, что он его осудит за чересчур сильную эмпатию к незнакомому человеку. В современном мире нужно проявлять жалость и сострадание с осторожностью. – Твой страх понятен, Сосенка, – сказал Билл, когда Диппер закончил. – Думаю, его многие испытывают в этом месте. – Неужели так все и закончится... Просто в один момент станет плохо настолько, что будет невозможно сдержать крик, и тебя увезут в реанимацию, где ничего не смогут сделать. – А может даже и не попытаются что-то сделать, – усмехнулся Билл. – Люди с Н12 на последней стадии обречены, и многие даже не видят смысла продлевать их мучения. Но все зависит от врача. Некоторым не позволяет совесть так поступить, но совесть в наше время вещь редкая. – Все чаще чувствую себя здесь, как в тюрьме, – прошептал Диппер в ответ, снимая с ног тапки и забираясь на диван с ногами. – В камере для смертников. – Сосенка, если будешь постоянно думать о смерти – сойдешь с ума. Нет, экзистенциальные рассуждения способствуют самопознанию, но то, что происходит у тебя, медленно и верно уничтожает твою психику. Все мы смертны, и не факт, что ты проживешь меньше, чем большая часть твоих знакомых. Раздался грохот открывающейся двери, и в комнату отдыха зашло несколько пациентов, что медленно разбрелись по разным углам. У кого-то из них с собой была книга, у кого-то ноутбук или смартфон. Когда все вновь стихло, Билл продолжил. – Понимаю, что страшно представить себя в могиле. Ведь сейчас каждый из нас такой красивый, живой, и даже не скажешь, что где-то внутри нас уже начали свой отчет часы, которые рано или поздно достигнут отметки 12, после чего мы оставим бренный мир. Человек единственный, кто осознает свою смертность, и от этого очень сильно страдает. Но ведь к этому можно относиться и по-другому. Хм, по-философски? Да, скорее всего так. Ты еще не читал «Цветы зла»? Диппер отрицательно покачал головой. – Там есть замечательные строчки, которые запомнились сами собой. Они наполнены таким красочным ужасом и ужасной красотой одновременно, что я думал об этом так долго, что не мог спать ночью. Все повторял их про себя, содрогаясь от страха и в тот же момент принимая его. Сделав небольшую паузу, Билл откашлялся и тихо продолжил. – Вы помните ли то, что видели мы летом? Мой ангел, помните ли вы Ту лошадь дохлую под ярким белым светом, Среди рыжеющей травы? Полуистлевшая, она, раскинув ноги, Подобно девке площадной, Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги, Зловонный выделяя гной. Жуткие строчки, пробирающие до костей, громко разносились над комнатой, заставляя немногочисленных людей обернуться. Диппер не понимал к чему и зачем, но продолжал слушать. – И этот мир струил таинственные звуки, Как ветер, как бегущий вал, Как будто сеятель, подъемля плавно руки, Над нивой зерна развевал. То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий, Как первый очерк, как пятно, Где взор художника провидит стан богини, Готовый лечь на полотно. Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим. И вас, красавица, и вас коснется тленье, И вы сгниете до костей, Одетая в цветы под скорбные моленья, Добыча гробовых гостей. Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, Что тленной красоты - навеки сберегу я И форму, и бессмертный строй. – Жизнь – это совмещение красоты и смерти. Смерть и есть своеобразная часть красоты. Она часть жизни, а не то, что противоположно ей. И только принятие ее, как нечто естественное, стирают пугающую нас черту. Становится даже легче дышать. Неожиданно, Диппер тихо хохотнул. – Я что-то не так сказал? – удивился Билл. – Нет-нет, все нормально. Спасибо тебе, теперь я действительно прочту тот сборник, хотя не скрою, что звучит чертовски жутко. Просто я подумал, что если бы ты у нас преподавал литературу, то, возможно, я разбирался в ней немного лучше. Уверен, тебя бы обожал весь наш класс. – А я когда-то действительно задумывался о преподавании, но для этого нужно было продолжить обучение в магистратуре. – Ты не поступал в нее? Билл отрицательно покачал головой. – Пришлось пойти работать, так как мне перекрыли финансирование. Нужно было начинать вертеться, чтобы прокормить себя. То было сложное время, не особо хочу про него вспоминать, хотя писать я всегда любил. – Планируешь написать свою книгу? Теперь в ответ рассмеялся уже Билл. – Думаю, моя бы книга была наполнена таким количеством яда, что людям было бы сложно держать ее в руках. Не люблю врать, говорить честно – самое лучшее, что мне удается в этой жизни. Волей-неволей, но Диппер начал сравнивать его с Аланом, который, в отличие от Билла, очень часто прибегал к вранью. Порой ему казалось, что тот попросту боится говорить правду, и ему легче жить в нескончаемой лжи, которая стала его своеобразной крепостью. Она защищала Алана от агрессии, она позволяла ему самому быть агрессором и манипулировать другими. Сейчас Диппер понимал, что лучшее, что удавалось делать Алану – быть идеальным в глазах других, только вот идеальность была сплошной иллюзией. На мгновение он подумал, насколько же это мерзко. В голове всплыли только что прочитанные Биллом строчки. Диппер понимал, что рано или поздно он умрет, не важно, через сколько лет – это неизбежный процесс, который настигает всех людей. Но не лучше ли уйти из этой жизни честным? Хотя бы перед самим собой. Он видел свое мертвое тело, которое уже изрядно пожрали черви, и оно лежало в полной темноте, холоде. Оно утратило красоту, молодость, здоровье, и все осталось только в воспоминаниях людей. Точнее, остались его поступки. Не важно, увековечил ли тебя какой-то художник на своем полотне, ведь именно в человеческом разуме рождаются лучшие картины. – Знаешь, Билл, а ведь это замечательно, – задумчиво сказал Диппер. Сайфер вопросительно посмотрел на него. – Наверное, честность, самое лучшее, что есть в жизни. И, увы, это настолько редкое качество, что порой кажется, что его можно назвать воистину редким сокровищем. По крайней мере, в моей жизни честных людей было ничтожно мало.