Вознесение

Кафе, примеченное голосом, на самом деле оказалось кофейней и имело банальное название «Chocolate». Заведение могло бы быть вполне уютным, если бы не интимный полумрак, царивший в зале. Освещение Илону не понравилось — слишком уж оно напоминало атмосферу родного клуба — но он молчал. Лишь сиротливо грел пальцы о рельефные бока небольшой кружки, в которой замер горячий, ароматный шоколад. Он всё-таки позволил себя уговорить. Даже сейчас, вроде бы абсолютно свободный и одинокий, он прислушивался к чужим требованиям и приказам, подчиняясь и позволяя чужому себя спасать. С ним, с Илоном, всегда так. Теперь он никогда не будет знать отказов после общения с Мастером. Теперь навсегда останется податливым, сломленным и послушным зверьком. Это… убивало. Тот самый чужой человеком был видным. Илон знаком с таким типом людей. Властные, знающие себе цену, практически всегда богатые, они не терпели отказов и возражений, были требовательными и жёсткими. И раньше Илон любил таких. Ему нравилось находиться в чужой власти, нравились уверенные, твёрдые прикосновения и поцелуи, нравилось ощущать себя жертвой в когтях хищника. Его Мастер тоже был таким. Богатым, капельку саркастичным и жестоким, но бесконечно обожаемым. Илон любил свою беззащитность перед этим человеком. Но сейчас собственная беспомощность казалась ему противной и мерзкой. Да и сам он видел себя грязным, облапанным, обесчещенным. Хотя, казалось бы, какая может быть честь у бляди? А у него, у Илона, честь была. До недавних пор. Чужой оказался понимающим. В душу не лез, вопросов почти не задавал, спросил лишь имя и возраст. Но не услышав от Илона ничего, кроме тяжёлой, гнетущей тишины, допытываться всё равно не стал. Просто сидел рядом и смотрел, как дрожащие пальцы обнимают несчастную кружку, длинные ресницы едва заметно подрагивают, а покусанные губы что-то беззвучно шепчут. И чего-то ждал. Время от времени чужой оттягивал рукав, кидал быстрый взгляд на циферблат часов и снова замирал. Иногда ему звонили. Некоторые звонки чужой скидывал, на некоторые отвечал, но разговор его всегда был коротким и заканчивался неизменным «перезвоню позднее». Таким он был, этот чужой. Деловым, серьёзным, проницательным. Если бы чужой пришёл в клуб, в котором работал Илон, то мальчик обязательно проникся бы к нему симпатией и выполнял бы свою работу с особой страстью — лишь бы зацепить, лишь бы понравиться, лишь бы влюбить в своё тело. Но чужой клуб Илона никогда не посещал, и теперь юноше приходилось довольствоваться лишь беззвучной, но такой уместной компанией в этой отвратительно-тёмной кофейне. Наконец, Илон пошевелился. Он отлепил пальцы от кружки, чтобы вскоре взять её за ручку, и сделал робкий, маленький глоток. Шоколад давно остыл и был невкусным, но горло Илона пересохло, и он пил. Неторопливо, несмело. Время от времени чашечка вздрагивала в тонких пальцах, и тогда чужому казалось, что парень её не удержит. Но Илон держал. — Как тебя звать? — вновь спросил до боли знакомый и такой приятный голос, вытащивший Илона из бездны. — Илька, — просто ответил тот. Голос Ильки был подавленным, тихим и надломленным. И если бы в этой отвратительно-тёмной кофейне играла музыка, то чужой бы долгожданного ответа не услышал. Но музыки не было. Лишь воркование влюблённой парочки за дальним столиком нарушало тишину, да официантка, единственная в заведении, время от времени начинала тыкать ноготком в свой смартфон. И это раздражающее клацанье становилось ненавистнее интимного полумрака, царившего в зале. Чужой снова посмотрел на наручные часы, и Илон растерянно моргнул. — Спешите? — Нет. Илька сглотнул, похлопал ресницами и снова обнял свою чашку. Странным был этот чужой. Непонятным, неправильным. Потому Илон чужих и не любил — они все были другими, не такими, как он сам и обитатели клуба, в котором раньше работал. Но больше юноша ничего не сказал, вновь прислушался к воркованию парочки, к клацанью ногтей официантки, к своим болезненным мыслям. Он старался не думать о клубе, но непослушные мысли против воли хозяина возвращались к тому интимному полумраку, ненавязчивому аромату масел и жару вспотевших тел. И вновь ему захотелось оказаться над пропастью, чтобы сердце снова пропускало удары, отвлекаясь от стонов, а замёрзшие, сжимающиеся на прутьях ограды пальцы сводило от холода и напряжения. Шаг вперёд и конец. Но теперь он в кофейне. Обречённо сидит в полумраке и наблюдает, как идеально ровная поверхность шоколада покрывается рябью от болезненного дыхания. — Поедешь ко мне, — нарушает молчание голос, и Илон поднимает рассеянный взгляд, встречаясь с глазами чужого. Не вопрос. Утверждение. Сейчас голос не был успокаивающим и бархатным, сейчас он звучал требовательно и твёрдо. Совсем как голос Мастера. И Илон сглотнул, отвёл взгляд, невольно впиваясь пальцами в чашку, словно бы она была парапетом моста. Он не ответил чужому, лишь безучастно кивнул. Снова. Как и всегда. Но что ему было терять? У него ничего не осталось. Один маленький пузырик в бесконечных просторах океана. Стоит проплыть крупной рыбе мимо, и пузырик лопнет. Стоит одному человеку сказать «Убирайся!», и лопнет сердце. Быть может, у Илона в глубине души и зародилась робкая, бесконечно тёплая надежда, но он её не заметил. Не хотел замечать. Ведь жалеть себя — так приятно.

***

Благородное рычание двигателя, наконец, затихло. Чужой был уверенным водителем и вёл своего чёрного зверя быстро и умело, обгоняя покряхтывающих старушек и пузатые автобусы и соревнуясь в скорости с такими же, как он сам. Илон, интересующийся вождением и машинами в целом, в иной день обязательно бы насладился этой поездкой, а по прибытии взял бы с чужого обещание, что в следующий раз он поведёт чёрного зверя, но сейчас душа требовала лишь покоя, и стеклянный взгляд не заметил ни пылающих яркими цветами неоновых вывесок, мимо которых они проносились, ни людей, мельтешащих на тротуарах и пешеходах, ни даже дороги, по которой его везли в чужое место. — Здесь тебя никто не тронет, — зачем-то прокомментировал голос, прежде чем чужой вышел из машины. Чёрный зверь, на котором привезли Илона, оказался перед красивым, изысканным зданием в восточной части города, которую Илон никогда не посещал. Здание было такое же благородное, как сам чужой или же принадлежавшая ему машина. Высокое и длинное, с большим красивым двором, в центре которого находилась ниша для маленького, декоративного фонтана, и парадным входом, оно напоминало небольшой, элегантный дворец, и архитектура его весьма отличалась от соседних зданий. Над входом сияла вывеска. «Ascension». Она не переливалась противными неоновыми оттенками, не мигала тошнотворно, лишь робко светилась. И даже в этом бордово-розовом свете ощущалось благородство. Вознесение. Что это значило? Илон недоумевал. Но вопросов он не задавал, послушно проследовал за чужим, и от стеклянного взгляда его осталось лишь воспоминание. Он наблюдал, рассматривал, удивлялся. Всё ему здесь казалось каким-то романтичным и изящным — от парадного входа до клумбы, на которой летом, должно быть, росли шикарные цветы. У самого входа их встретил охранник. И, несмотря на хорошее освещение двора, Илон не сразу заметил его, так как форма мужчины сливалась с оттенком здания и была такого же глубокого бордового цвета. — Джеральд, — охранник встретился взглядом с чужим, чопорно кивнул, а после обратил внимание на Илона. Он не стал интересоваться у хозяина — для Джеральда приводить в клуб потрёпанных жизнью мальчиков и девочек было привычным делом. Просто вгляделся в лицо мученика, запоминая черты. И пропустил. Внутренне убранство здания было таким же роскошным, как и внешнее, и Илон этому совершенно не удивился. Сначала они попали в просторную залу, где гостей встречал приветливый администратор, а уютные розовые пуфики, облепляющие изящные колонны, заманчиво притягивали к себе. Улыбающаяся молодая девушка, регистрирующая клиентов, подняла взгляд, увидела Джеральда и моментально изменилась в лице. От дежурной улыбки не осталось и следа, и девица, приподнявшись со своего места, громко воскликнула: — Джеральд! Я пыталась до вас дозвониться, а вы сбрасывали каждый раз и… Ох… Она увидела Илона и осела. Всё сразу встало на свои места. Ещё один. Девушка работу свою знала, потянулась к стационарному телефону, но чужой её остановил. — Я сам. Чего «сам», Илон так и не понял. Но рука чужого ненавязчиво подтолкнула его, призывая идти вперёд. Прикосновение выдалось неожиданным, однако Илька не испугался. Чужой внушал доверие. Как и Мастер когда-то. Послушно пройдя мимо кафедры регистрации, юноша словил на себе удивлённый взгляд девушки, но значения ему не придал. Он всё понимал — видок был тот ещё. Потрёпанный, взъерошенный, с мокрыми от подтаявших снежинок блондинистыми патлами и красным лицом — сейчас он был похож на того, кого ещё недавно презирал бы. Ведь так важно было сохранять красоту, быть желанным и ухоженным! Однако падение в бездну сделало из слащавого и капризного мальчишки гадкого утёнка с искромсанной душой. И теперь внешний вид роли не играл. Теперь ничто не играло такой роли, не так ли? Чужой уводил юношу в глубину своего детища. Иногда слуха Илона касался тихий смех, звучавший откуда-то издалека, иногда — музыка, а временами слышались разговоры. Здание было оживлённым. Особенно сейчас, когда город укрыли покрывалом вечерние сумерки. Ночные бабочки просыпались и начинали трепыхаться в сильных объятиях диких хищников, но Илон об этом ещё не подозревал. Они преодолели ещё один коридор, поднялись на второй этаж, затем на третий. Чужой увлёк Илона в свой кабинет и, наконец, расслабился. — Где мы? — спросил Илька чужого. — Дома, — ответил бархатный голос, вытянувший из бездны.