Дневник Поттера: перевоспитание

Дневник Поттера, день 8       Итак, сегодняшняя встреча с Долишем была более чем… хм… продуктивной.       Почему-то мракоборцы свято уверены в своей исключительной избранности, безнаказанности и безопасности, поэтому не используют в своих домах даже элементарных защитных заклинаний. Хотя бы сигнальных.       Так что я, узнав его адрес, без каких-либо проблем трансгрессировал в его небольшую явно выданную Министерством квартирку. Три шишуги, с остервенением мотая хвостами, радостно прыгали вокруг меня и пытались лизнуть в лицо. Не без труда я отвязался от них и, пока хозяина не было дома, прогулялся по всем комнатам.       Зрелище, надо сказать, оказалось не из приятных. В полутёмной гостиной на всех горизонтальных поверхностях лежала пыль, под которой угадывался толстый слой жира, покрывающий мебель у нечистоплотных стариков. И запах стоял… крайне неприятный. Ужасная смесь вони каких-то подтухших продуктов и явно не выгулянных вовремя шишуг.       Воспользовавшись каминной связью, я, не перемещаясь полностью, выглянул в кабинет министра. Он, к счастью, был на месте и, что не менее важно, один.       — Бруствер, приветствую! — от моего голоса он немного вздрогнул и отвлёкся от тихой надиктовки самопишущему перу какого-то письма.       — Чёрт, Гарри! — он облегчённо выдохнул и подошёл к камину. Продолжил он уже серьёзно: — Извини, что не помог, Маури вышла на связь слишком поздно! Что случилось?       — Она изменила программу и теперь у меня времени ещё меньше, чем было до этого. Но сейчас я по другому поводу! Мне нужно получить некоторую информацию и, возможно, наказать нескольких мерзавцев из Министерства. Сейчас я дома у Джона Долиша…       — Что, мракоборца? — Кингсли посмотрел на меня, как на ненормального. — Ты считаешь, что он как-то замешан в этой афере с перевоспитанием?       — Не совсем, — рассказывать истинные причины моего визита ужасно не хотелось. — Косвенно, если быть правдивым. Если полученная мною информация верна, то он сделал очень мерзкие вещи. И должен за них поплатиться.       — Та-а-ак, — министр внимательно посмотрел на меня. — Дай угадаю! Дальше ты посетишь Катберта Мокриджа, Муфалду Хмелкирк и Корнелиуса Фаджа.       — Нет… не в такой последовательности, — запнулся я.       — Думаешь, я не просматривал и не опрашивал тех, кто до тебя был опекунами Малфоя? Ты уж извини, но я не доверяю этому бывшему Пожирателю Смерти, как бы ты его ни защищал.       — И? — презрение в моём голосе было слишком уж явным.       — И ты прав, — он вздохнул, — никто из них не высказал опасений, что Малфой представляет опасность.       — То есть вместо того, чтобы бросить все свои силы на поиск склада анкет или помочь мне уберечь невиновного человека от непоправимого магического вмешательства, ты проверял, не наврал ли Малфой?       — Мне казалось, что ты их с той же целью ищешь, — смутился министр.       — Я их ищу с противоположной целью. — Я яростно в упор посмотрел на него. — Они представляли опасность для Малфоя. И всем на тот момент было плевать, что с ним делают. Мой долг — узнать, так ли это было на самом деле, и если да… то тебе придётся поработать, покрывая исчезновение нескольких работников Министерства.       — Господи, Гарри! Что ты говоришь? — Кингсли отшатнулся от камина. — Я не знаю, что там рассказал тебе твой подопечный…       — Его зовут Драко. Драко Малфой. Не называй его моим подопечным, он мой друг. И он имеет право говорить мне всё, что посчитает нужным.       — Опомнись! На тебя словно Империо наложили! Я согласен с тобой, что он не заслужил заключения в Азкабане, что он не совершал серьёзных преступлений, что я виноват в утере твоего прошения на его освобождение. Но «друг»… Вы всю школу враждовали!       — Кингсли, — я выровнял дыхание и попытался говорить без нервов, — пожалуйста, доверься мне. У меня есть основания называть его другом, есть причины, чтобы прислушиваться к его словам. А с недавнего времени я уверился, что не могу оставить без внимания тот беспредел, которые творили эти «опекуны». Когда ты говорил с ними, ты смотрел воспоминания?       — Конечно нет, — казалось, министр немного успокоился и дал мне шанс его убедить. — Это мои доверенные подчинённые, зачем им врать, особенно в той ситуации, когда наша проблемная прореха в безопасности ставит и их под удар?       — Скорее, кое-что не договаривать. В любом случае, при встрече я первым делом посмотрю в их памяти, что происходило. Но есть вещи, за которые полагается немедленный приговор. Я предупредил тебя.       — Ещё немного, и я поверю, что передо мной новый Тёмный Лорд. — Голос Бруствера стал серьёзным, в нём прорезался металл. — Если ты решишь, что кто-либо из этих людей достоин наказания, то я требую, чтобы ты предоставил мне их воспоминания, на основании которых ты сделал такие выводы.       — Хорошо, — кивнул я, — но только их содержимое останется исключительно между нами. Ты пока не понимаешь, но есть события, которые должны быть навсегда забыты.       — Ну в одном ты можешь быть уверен: что бы там ни произошло между Малфоем и Фаджем, об этом точно никто не узнает. Он умер месяц назад.       Какое-то неприятное чувство шевельнулось у меня в груди. По сравнению с остальными опекунами, Фадж меньше всех травмировал Драко, и поэтому я даже ощутил жалость к неудачливому бывшему министру магии. Его я собирался лишь пристыдить, но уж точно не убивать.       — Ты хотел, чтобы я сегодня отправил Долиша домой? — нарушил затянувшееся молчание Бруствер.       — Да, если это не затруднит. Я не могу ждать до вечера.       После неуверенного кивка министра я вынул голову из камина и снова оказался в берлоге нечистоплотного мракоборца. Очистив заклинанием стул (а заодно и воздух вокруг него) я сел и стал ждать. Спустя всего пятнадцать минут я услышал хлопок трансгрессии — хозяин квартиры вернулся.       — Вау! Гарри Поттер! — он даже не удивился, что я нахожусь у него дома.       — Здравствуй, Джон, — моя улыбка получилась крайне неестественной, но он, казалось, этого не заметил. — Я сейчас занимаюсь одним делом, связанным с программой перевоспитания, и мне нужно получить некоторые сведения.       — Я уже рассказал министру всё, что знал. Но если нужно — я готов ответить на любые вопросы.       Внимательно на него взглянув, я взмахнул палочкой и погрузился в его воспоминания.       Долиш был последним опекуном Малфоя до меня. Но при этом сам слизеринец выглядел ещё не настолько жалко, как при нашей с ним встрече. Синяков на теле было намного меньше, кости не выпирали, кожа не казалась настолько прозрачной. Но пассивная безысходность во взгляде уже присутствовала.       Он сидел на кровати, застеленной какими-то грязными вонючими даже сквозь воспоминания тряпками, которые лет двадцать назад, после своей последней стирки, были постельным бельём. Одежды на Малфое не было, и он прикрывал пах уголком лежащего на кровати одеяла.       — Значит, ты должен выполнять все мои приказы и желания? Чтобы я ни захотел?       — Если они не нарушают наложенные на меня ограничения… — Малфой ответил ему тихо и без выражения, но внезапно Долиш вскочил и ударил его кулаком по лицу.       — Называй меня господин! Тёмное отродье… как я вас ненавижу!       — Да, господин. — Видимо, такое отношение было уже привычным — слизеринец даже не попытался уклониться.       — Ты настолько мерзок, что мне противно даже касаться тебя! — почему-то тихая покорность только злила Долиша. — А вот у моих кобельков уже давно не было подходящей сучки. Так что становись раком, и только попробуй кого-нибудь из них оставить неудовлетворённым!       Драко молча выполнил приказ. Мне было больно всё это видеть: как он прикусил губу и закрыл глаза, как Долиш с мерзкой улыбкой откуда-то достал небольшую баночку и кинул её на кровать («Тут мазь с усиленным запахом течной суки — незаменимая вещь при разведении, чтобы избежать ненужных прелюдий. Они от неё просто звереют. Смажь там себе всё, погуще… вот так…»), как три шишуги начали ломиться в комнату ещё только при снятии крышки с мазью.       Я захотел отвернуться, чтобы не видеть продолжения. Но не смог. Долиш заливался довольным смехом, наблюдая, как его питомцы, повелеваемые инстинктами, отталкивая друг друга вспрыгивают на кровать, мгновенно возбуждаясь и пытаясь овладеть безответным телом.       — Ты ведь это заслужил? Ответь мне!       — Да, господин, — почти шёпотом ответил слизеринец, с трудом сдерживая всхлипы.       Я не стал просматривать все дни с подобными экспериментами, хотя и не сомневался, что мог бы наткнуться на что-нибудь ещё более отвратительное. Того, что я увидел, было более чем достаточно.       Вынырнув из воспоминаний, я не без опасения взглянул на Долиша. Я ожидал, что он или попытается сбежать, или нападёт на меня, или как минимум начнёт оправдываться. Но ничего из этого не произошло. Он всё так же, без тени страха, но с любопытством и восхищением смотрел на меня.       — Эти прихвостни Тёмного Лорда только под его крылышком могут что-то вякать! Они недостойны называться людьми. Даже домовые эльфы должны о них ноги вытирать. Я приводил парочку, но с шишугами выглядело более унизительно. В первый раз я вообще думал, что он сдох — собачки часа три от него не отходили, старались. Но такое не мрёт, оклемался. Душем попросил воспользоваться, урод! Хочешь взглянуть, как я ему врезал? После этого вообще ни о каких просьбах он не заикался.       — Можешь слить мне воспоминания обо всём этом? — я дал ему специально подготовленный пузырёк. Сложнее всего было не наброситься на него. Но я дал министру обещание, что принесу ему обоснование того, что я сейчас собираюсь сделать.       Мне показалось, что Долиш даже не заметил, как я выхватил палочку и невербальным Акцио призвал наполненный флакончик к себе, а Джона вырубил Экспелиармусом, заодно забрав его палочку. Я увидел достаточно, пора было действовать.       Отлевитировав бессознательного мракоборца на ту самую кровать, которую я видел в воспоминаниях, я задумчиво опустил глаза на вьющихся между ног шишуг. Наконец решив, что для них мои действия не принесут вреда, я использовал Энгоргио, чтобы в несколько раз увеличить их. Через неделю заклятие развеется, а пока три радостных «телёнка», не осознавая своих размеров, начали носиться по квартире и крушить всё, что попадалось им на пути.       — Ты чего? — ошалело завертел головой Долиш. Увидев наставленную на него палочку, он не пытался встать и замер, испуганно глядя на меня.       — Так получилось, что я с тобой не пересекался, пусть мы и работали в одном отделе. Возможно, узнай я раньше, что ты за человек, я имел бы терпение и желание мирным путём убедить тебя, что есть некие границы, которые переходить не стоит.       — Да ты вообще о чём? Что я сделал-то?       — Ты действительно не понимаешь? — я сорвался на крик. — Какого хера ты издевался над тем, кто слабее тебя? Кто не имеет права ответить? Даже если ты не потрудился заранее узнать, совершал ли Малфой-младший хотя бы какие-нибудь серьёзные преступления, какое право ты имеешь выходить за рамки дозволенного?       — Он Пожиратель Смерти! — Долиш нервно заламывал пальцы. — Он был одним из самых близких Его слуг! Он вообще не может считаться человеком!       — И поэтому ты высказал подозрение, что перевоспитание прошло безуспешно?       — Такие не меняются. Его нельзя было отпускать на свободу.       — Скажи, — какая-то смутная мысль появилась на границе сознания, но уловить её я не смог. Остался только вопрос: — Это твой первый… перевоспитуемый?       — Не, не первый. Но у других не было такой биографии, поэтому их я только легонько попугивал. Я же не зверь, я всегда говорил: «Все заслуживают прощения, кроме Сам-Знаешь-Кого и его самых близких приспешников».       — Вот, значит, как, суды нам не нужны, ты уже заранее вынес всем приговор. — Я услышал всё, что хотел, продолжать беседу было бессмысленно. — Тогда я вынесу его тебе. За недостойное мракоборца поведение, за практику особо опасных извращений и насилия, за возведение своих желаний и убеждений в рамки закона ты снимаешься со своего поста в Министерстве. Приказ будет подписан министром уже сегодня. И когда ты сможешь двигаться, если «оклемаешься», конечно, — убирайся на другую половину земного шара, потому что если я увижу тебя ещё раз, то не сдержусь и убью.       — Ты… но за что? Я же… я же всё только на благо! Во славу победителей…       — Вот именно, тебе вообще плевать, за что мы воевали! Тебе главное быть на стороне победителей. Разочарую — сейчас ты проиграл. Поэтому, по твоей же логике… Акцио, мазь!       Долиш побледнел. Он только сейчас понял, что я собираюсь делать. Шишуги чем-то громыхали в других комнатах, поэтому моё небольшое магическое вмешательство оставалось для него сюрпризом.       — Давай, раздевайся и намазывай себе всё. — Я бросил баночку на кровать, точно так же, как делал это он. — И без глупостей. Мне очень хочется напоследок кинуть в тебя Круцио — благо, мой статус мне это позволяет — так что не провоцируй лишний раз.       Он хотел выругаться, но поймав мой ненавидящий взгляд только испуганно булькнул и неуверенно начал расстёгивать рубашку. Я не подгонял его, но и не расслаблялся. Постепенно он разделся до белья, и я с омерзением последил, как мятые семейники с буроватыми разводами, о происхождении которых я старался не думать, упали на пол. С надеждой, что я передумаю, Долиш заискивающе улыбнулся:       — Я всё понял, Поттер! Я был не прав! Нельзя так ни с кем, даже с Пожирателями. Отпусти меня, пожалуйста, и больше мы никогда не пересечёмся.       — Продолжай делать то, что я тебе сказал. Поверь, я уже на грани.       Дрожащими руками он отвинтил крышку и самыми кончиками пальцев коснулся мази. Но, боковым зрением заметив, как нервно дёрнулась моя палочка, с обречённым вздохом он зачерпнул целую пригоршню и начал наносить вязкое вещество на свою задницу. Мне даже не пришлось ему говорить, в какую позу становиться — он знал, что будет дальше. Ну или почти знал…       Радостный топот возвестил, что кони Апокалипсиса уже на подходе. Напоследок я обездвижил его с помощью Инкарцеро и удовлетворённо кивнул, когда три весёлые и огромные шишуги вбежали в спальню. Я вышел, чтобы не смущать их, да и не люблю я слушать крики. Немного подумав, я приоткрыл входную дверь — собачки должны иметь возможность выйти погулять. Хотя сейчас у них есть более интересное занятие.       На часах было ещё четыре часа дня, когда я вылез из камина министра. Он пошёл ко мне поздороваться, но в паре шагов остановился и сморщился. Видимо, я весь провонял этой квартирой.       — Ничего не говори, — сказал я мрачно, — просто взгляни.       Я кинул ему флакон с воспоминаниями. Омут памяти уже был подготовлен — очевидно, Бруствер готовился к моему возвращению. Какое-то время я просто стоял, опираясь спиной о стену, в ожидании окончания сеанса погружения в прошлое.       — Грёбаный ты нахуй! — Никогда я ещё не слышал от этого достойного и культурного человека подобных слов. — Что ты с ним сделал?       — Покарал.       — Есть что-то, что я должен узнать раньше всех остальных? — министр внимательно посмотрел на меня.       — Пока неизвестно. Пошли кого-нибудь через три-четыре дня к нему в квартиру. Если его не будет — то «оклемался». И я ему пообещал, что с сегодняшнего дня он уволен.       — Как я понял, раньше в его квартиру заходить не стоит? — он поднял на меня глаза и сам кивнул, отвечая на своё же вопрос. — Кто следующий?       — Муфалда Хмелкирк.       — Она в отпуске, сидит дома. Одна, муж в командировке. Она тоже..?       — Думаю, что да. Не волнуйся, завтра увидишь подтверждение.       — Не нужно. Я больше не хочу видеть ничего подобного. И тебе на сегодня хватит! Возвращайся домой, помойся. От тебя псиной воняет и ещё каким-то говном.       Я мудро решил воспользоваться этими рекомендациями. Меня уже самого подташнивало от мерзкого запаха дома Долиша, который успел впитаться и в волосы, и в одежду. Поэтому, возвратившись на Гриммо, 12, первым делом я направился в душ и час обрабатывал себя всеми возможными шампунями, гелями и мылом, которые я смог найти, а также известными мне очищающими заклятиями. Мудрый Кикимер не задавал лишних вопросов, но принёс мне чистую одежду. У меня же к нему один вопрос нашёлся, и его ответ меня полностью удовлетворил. Почему-то я подозревал, что оно так и будет.       Голодный, как стая шишуг (чёрт, как теперь о них забыть), я с радостью смотрел, как Кикимер накрывает стол для обеда. Приближалось время вечернего опроса, и, судя по толщине анкеты, он предполагался очень и очень долгим. Я помнил, на какой ноте мы вчера расстались с Малфоем, и не сомневался, что сейчас он всеми силами будет делать вид, что он тут предмет интерьера.       После увиденного в памяти бывшего мракоборца я каждый раз чувствовал нежное тепло, вспоминая, что Малфой находится у меня дома, что ничьи грязные руки, ничья чёрная ненависть больше не касается его бледной кожи. Да, наученный горьким опытом, я оградил свой дом множеством защитных заклинаний, сделав его чуть ли не менее заметным, чем во времена, когда он был штабом Ордена Феникса. Я не Долиш — ко мне никто не придёт без приглашения. Ну за исключением Рона с Гермионой, естественно.       Желание отомстить немного утихло, временно утолив свой голод, но никуда не пропало. Я безуспешно пытался создать гармонию в двух противоречивых чувствах. С одной стороны, то, что Малфой пока избегает меня, давало мне больше свободы в выполнении поставленных задач, пусть они и не были связаны с нашей основной целью. Сейчас нельзя ему рассказывать, что и ради кого я творю, он не одобрит моего выбора и моих методов. Но, с другой стороны, я безумно скучал по нему, по его присутствию. Я не смогу ощутить полного спокойствия, пока не услышу его голос, не запущу руку в его волосы, не прижму его к себе. Эти два противоположных чувства — желание отомстить и одновременно желание быть рядом с ним — никак не уравновешивались, погружение в одно из них означало бы отказ от другого.       — Уже шесть, — погрузившись в мысли, я не заметил, как Малфой беззвучно спустился по лестнице и подошёл ко мне, — время начинать.       Он сел в кресло и, не отрываясь, смотрел на камин, словно опасаясь случайно встретиться со мной взглядом. Я заметил нервозность в его движениях, словно день в одиночестве заставил его усомниться в сказанном вчера. Он зябко ёжился, хотя плотная шерстяная рубашка должна была хорошо сохранять тепло, да и в комнате давно было натоплено. Уже не в первый раз с ним было явно что-то не так, но я был на сто процентов уверен, что сейчас он не подпустит меня к себе. А добиваться чего-либо силой я не собираюсь, только не с Малфоем.       — Если будет совсем холодно, то садись сюда, — я кивнул в сторону свободного места на диване рядом с собой, — тут теплее.       Малфой судорожно вздохнул, но ничего не ответил. Я тоже не знал, как продолжить разговор, поэтому переключился на вопросы.       Я не хочу больше подробно описывать вопросы анкет. Это глубоко личное. Но слова, которые я услышал в самом начале, что в первую неделю ничего особо серьёзного вопросы из себя не представляют, абсолютно правдивы. Выдержке Малфоя можно только поражаться! Кроме чуть заметной дрожи в голосе и сбивчивого дыхания он ничем не показывал, насколько больно ему от вопросов «каким бы способом ты убил своих родителей, если бы захотел?» или «потеря какой части тела свела бы тебя с ума?».       Не мудрствуя лукаво, Маури всего лишь совместила анкеты нескольких дней в одном списке, поэтому по его завершении было уже далеко за полночь. Но когда я радостно возвестил, что всё закончено, Малфой вскочил и почти бегом поднялся по лестнице. Затем хлопнула дверь его спальни, и мне осталось лишь в растерянности сидеть одному в гостиной. Немного успокоившись, я передал Кикимеру заполненную анкету для срочной отправки, после чего призвал дневник и написал это.       За сегодняшний день у меня уже несколько раз возникала мысль, что я немного не в себе. Министр мне прозрачно намекнул на это, да и то, что я сделал с Долишем, — явный показатель каких-то психических отклонений. Впрочем, и следующие мои встречи с его бывшими кураторами скорее всего тоже закончатся не очень этично.       Но всё это из-за того, что я услышал вчера, про то, как с ним обходились «опекуны»… меня так сильно задел даже не смысл слов, а интонация, с которой это было сказано. Малфой же не стремился вызвать к себе жалось. Он считал такое обращение с ним нормальным, а вот моё «внезапное» отношение к нему как к человеку — чем-то вообще находящимся вне рамок его понимания, заслуживающее самопожертвования и чуть ли не преклонения. И то, что я принял с его стороны за проявление чувств, всё же, как я и предполагал в самом начале, лишь естественный ответ его измученного сознания и тела на мою слишком навязчивую ласку и желание сблизиться. Он сам этого не понимает, отрицает очевидное, он верит в свои чувства. Я и сам в них верил, потому что недооценивал глубину страданий, которые ему пришлось преодолеть. Но прошло всего два дня с нашего последнего искреннего разговора наедине, сегодня меня большую часть времени не было дома — а он даже не поинтересовался, хотя бы мимолётно, где я пропадал. А ведь только недавно пытался «испугать», что будет ревновать ко всему.       В груди всё болит… Не быть с ним — доставлять нам обоим боль, быть вместе — признать, что я в своих целях использую его слабости. Но, наверное, хорошо, что он уже сам начал понимать, какой ошибкой была наша близость. Я останусь ему другом, я не дам ему совершить что-либо, что нанесёт ему вред. Но я должен смириться с тем, что все мои желания так и останутся мечтами. Я не стану одним из тех, кто пользуется им ради личной выгоды или удовольствия. Дневник Поттера, день 9       Сегодня я ещё сильнее убедился в правильности своих вчерашних выводов, что я не дам ему или кому-либо другому совершить что-либо, что нанесёт ему вред.       Повествование будет с определённого момента сумбурное. У меня болит голова, я много всего забыл, а всё из-за ужасов, которые я сегодня увидел.       Утром Малфой вновь не спустился на завтрак, и я с плохим настроением и больной головой потрапезничал в одиночестве. Кикимер меня проинформировал, что слизеринец предпочитает принимать еду, не выходя из кровати, а в оставшееся время читает книги или лежит, укрывшись с головой одеялом. Я вновь подавил желание подняться к нему, убедив себя, что он не захочет меня видеть. Вместо этого я оделся и трансгрессировал по адресу Муфалды Хмеркирк, любезно присланному мне в письме министром.       На этот раз я повёл себя вежливо — появился метрах в пятидесяти от входной двери и позвонил в звонок. Мне открыли не сразу, но в то же время без каких-либо вопросов. Видимо, моё лицо способно было дать доступ в любой дом любого волшебника.       Муфалда оказалось дамой лет сорока и больше всего напоминала мышку: острый длинный нос, тонкие, словно специально заточенные зубы, оттопыренные уши и серые, хоть и не седые волосы.       — Мистер Поттер! Это такая честь для меня — принимать столь известного гостя! — голос её был писклявым и каким-то нестерпимо сладким.       Она провела меня в со вкусом обставленную комнату и приказала домовому эльфу накрыть на стол.       — Я слышала, что вы с министром занимаетесь каким-то расследованием, связанным с Центром перевоспитания? Я знакома с Августиной, мы вместе когда-то учились в Хогвартсе.       — С мисс Маури? — я заинтересованно осматривал помещение, которое не наводило меня ни на какие мрачные подозрения. Если квартирка Долиша буквально кричала о неадекватности её хозяина, то тут всё выглядело вполне уютно и пастельно.       — Ну, тогда она была ещё Амбридж, — хохотнула Муфалда. — Мы с Августиной вместе поступили в Когтевран, но потом разошлись в целях исследований. Она всегда интересовалась какими-то жутковатыми вещами… Даже иногда просила меня пить её зелья и рассказывать эффекты. Но у меня от них постоянно кошмары начинались, поэтому я к последнему курсу вообще перестала с ней общаться.       — Вот как, — я хлебнул чай, который мне принёс домовик. — А какие исследования проводили вы?       — Да что вспоминать… меня, в отличие от Августины, не премировали по окончании учёбы, пришлось идти на секретарскую работу и всю жизнь строчить письма. А сейчас этих овощеголовых понабрали, в результате мне вообще сократили день и оклад.       Видно было, что она крайне нервно отзывалась об успехах её бывшей подруги.       — Кажется, вы не очень хорошо относитесь к перевоспитанным, — я внимательно посмотрел на неё, — но при этом являетесь одним из самых продуктивных опекунов в Центре. Зачем заниматься увеличением количества людей, ставящих под угрозу вашу работу?       Она уже открыла рот, чтобы ответить, но тут раздался топот и в комнату вбежал мальчик лет десяти. Он держал в руках какой-то странный серый мяч.       — Мама, котёнок опять умер! Я всё делал правильно, но он умер! — в голосе не чувствовалось ни капли жалости, лишь яростное негодование. Только сейчас я смог рассмотреть, что-то, что я изначально принял за мячик, на самом деле было телом несчастного животного, внутри которого словно что-то надули.       — Дорогой, поздоровайся! — Муфалда улыбалась, абсолютно не замечая мёртвого животного. — К нам пришёл герой! Сам Гарри Поттер!       — Ух ты! — мальчик моментально отбросил в угол мохнатое тельце (которое тут же подобрал домовик) и восхищённо присвистнул. — Здрасьте! Оставите мне автограф?       — Конечно, — не сразу ответил я, ошарашенный безразличием к маленькой жизни, — но только после того, как ты мне покажешь свою комнату и расскажешь о себе. За какую команду по квиддичу болеешь?       — Я не люблю спорт. Я люблю опыты! Когда я вырасту, я закончу мамины исследования.       Госпожа Хмеркирк гордо улыбалась, явно довольная энтузиазмом своего сына. А у меня вдруг возникли ужасные догадки.       — Иди в комнату! Как я договорю с твоей мамой — приду к тебе в гости. Так что приберись.       Дождавшись, когда мальчик убежит, я вновь перевёл взгляд на Муфалду. Такая милая и культурная волшебница. Неужели она могла..?       — У вас очаровательный сын. Но я хотел бы вернуться к делу, всё-таки не хочется вас задерживать.       — Ничего страшного, мне всегда приятно принимать гостей! — она лучезарно улыбнулась.       — На самом деле мне всего лишь нужны некоторые из ваших воспоминаний. Вряд ли вам удастся словами передать все нюансы необходимого мне момента, поэтому погрузиться в него гораздо проще.       — Я отличная рассказчица, — женщина явно напряглась, но, отлично контролируя себя, продолжала улыбаться. — Задавайте любые вопросы — я с вами и так буду максимально откровенна.       — Есть кое-что в изученных воспоминаниях ваших бывших подопечных, что вызывает некоторое недоумение не только у меня, но и у министра магии, — решил я сыграть ва-банк. — Боюсь, что для точной сверки мне необходимы именно воспоминания, а не рассказы.       — О каких именно подопечных идёт речь? — теперь скрывать страх ей уже не удавалось — в голосе отчётливо слышались панические нотки.       — Например, Драко Малфой.       — Он что, ещё жив? — вырвалось у неё против её воли.       Чем хороша Легилименция — так это её скоростью. Всего один взмах палочкой — и через мгновение я уже стоял в какой-то бетонной комнате без окон, больше всего похожей на лабораторию, где на металлическом столе на животе лежал обнажённый Малфой. Руки и ноги его были привязаны толстыми верёвками к жестяным крюкам, хотя он не двигался и не пытался освободиться. Рядом стояли странные серебристые конусы разных размеров, и даже через воспоминания они внушали мне какой-то необъяснимый животный ужас.       — Создание более совершенных людей — вот будущее магии. Волшебство не способно защищать нас постоянно, но оно может помочь развить нас самих. — Муфалда, в изящном белом медицинском халате, напоминала добрую медсестру, что крайне контрастировала со всем, что её окружало, и со словами, которые она обращала к своему сыну. — Прежде всего мы работаем над защитой от физических воздействий.       Она взяла один из конусов и с силой ткнула острой частью в ногу Малфоя. Тот дёрнулся и вскрикнул — металл легко проткнул кожу и ушёл внутрь на несколько сантиметров. На серебристый стол потекла кровь.       — Как видишь, у него совсем не упругая кожа. Даже без магии я способна лишить его возможности ходить. Чтобы этого избежать, я изобрела методику, основанную на памяти боли.       — Мам, а когда ты будешь надувать дядю? — со скукой в голосе протянул мальчик.       — Слушай меня, — строго одёрнула она своего сына, — всё, что я говорю, — очень важно! Так вот, моя методика основана на теории, что при длительном болевом воздействии клетки начинают защищаться. И, в нашем случае, они должны среагировать на резкое надавливание и растянуться. Но это достигается лишь после очень долгих тренировок. И тут к нам на помощь приходит магия! Мы можем пропорционально усиливать давление, когда увеличиваем любой твёрдый предмет внутри тела, а также мы можем… что?       — Мы можем сделать, чтобы это воздействовало не только на растягивающиеся от этого предмета клетки, но вообще на всё тело! — гордо отчеканил мальчик. — Тогда все они будут обучаться, пока дядя надувается!       Малфой почти беззвучно что-то простонал, но мать с сыном не обратили на него никакого внимания.       — Да, правильно. Но не нужно забывать и про третий пункт: ещё магия помогает нам не убить человека. Мы не должны бездумно увеличивать в нём тренировочный конус, мы должны держать его на максимуме возможного размера, методически понемногу расширяя его, когда клетки будут готовы.       — Сильно-сильно расширяя! — радостно запрыгал ребёнок. — Ну давай уже начинать!       Муфалда взмахнула палочкой — и немного более удлинённый на фоне остальных конус поднялся в воздух и плавно скользнул между ягодиц Малфоя. Тот всхлипнул и уткнулся лицом в холодный стол. Конус вошёл внутрь, и я услышал крик. Нет, КРИК. В нём не было ничего, кроме боли, настолько ощутимой, что по коже прошёл озноб. Малфой извивался, неестественно выворачивая руки, ломая кости, в попытках выбраться, спрятаться от этой всепожирающей адской муки, но шансов у него не было. Когда по бледным ягодицам побежала кровь, я не выдержал и покинул этот филиал ада.       В гостиной было всё так же тепло и уютно, только чай подостыл да бледная Муфалда лежала на полу, ненавистно и испуганно сверкая на меня глазами.       — Это необходимо, — заикаясь, зашептала она, — мои открытия сделают волшебников неуязвимыми и совершенными. Пусть страдают единицы, чтобы миллионы были счастливы.       — Мне нужны эти воспоминания. Дайте их мне. — Я помнил, что Кингсли уже не требовал от меня доказательств необходимости моих поступков, но тут мне просто необходимо было удостовериться, что это не какой-то кошмарный сон, а настоящая ещё более кошмарная реальность.       Всё, что происходило дальше, я помню лишь какими-то бледными обрывками.       Пустота.       Фрагмент.       Вот я молча протягиваю флакон с воспоминаниями министру. Спустя несколько минут он так же молча достаёт бутылку чего-то крепкого и прозрачного и выпивает чуть ли не четверть прямо из горла. Я беру эту бутылку и поступаю абсолютно аналогично.       — Ты её уничтожил? — министр явно с одобрением ждёт положительного ответа.       — Я превратил её в мышь. И сказал её сыну, что мама пару дней поработает в Министерстве, а ему она передала новое животное для опытов, и она верит, что на этот раз у него всё получится. Думаю, ребёнка через несколько дней нужно определить в детский дом или семью. Только заранее сообщить о его отклонениях.       Пустота.       Фрагмент.       — Катберт Мокридж исчез. — На столе три пустые бутылки, но голос министра звучит абсолютно трезво. Есть вещи, которые не дают опьянеть. — Как мне доложили, он пришёл сегодня с утра в гости к Долишу, и с этого момента его никто больше не видел. Извини, если он где-нибудь всплывёт, то я тебе сразу же сообщу.       — Обязательно.       Пустота.       Фрагмент.       Я диктую вопросы. Малфой отвечает. Он в тёплом свитере, но, кажется, опять дрожит. Мне хочется его обнять, но я не могу даже сформировать цепочку действий, которые мне для этого нужно совершить. Поэтому я диктую вопросы, которые я не понимаю, а он говорит ответы, которых я не слышу.       Пустота.       Сейчас полночь, я выпил ещё чего-то, что мне принёс Кикимер, и вроде бы вновь начал мыслить связно. Поэтому записываю всё, что ещё помню, потому что боюсь к утру вновь забыть и это.       Как они могли? Как они посмели использовать его? У кого могло возникнуть желание, увидев это идеальное тело, доставить боль и издеваться? Он никак не вредил им, он выполнял все их приказы, он… он жертвовал собой.       У меня до сих пор в ушах звенят его крики, и я никогда уже не смогу их забыть, потому что это не вырезать из прошлого, не перечеркнуть новыми светлыми воспоминаниями. Мне хочется стоять перед ним на коленях и просить прощения, пусть я и понимаю, что прощение за такое не положено. Это я допустил, я не уберёг самое ценное, что у меня есть, — его тело и его душу. Не может быть оправданием то, что я тогда не думал о нём или ничего не знал о творящемся беспределе. Незнание не освобождает от ответственности сейчас. Он — часть меня, самая важная часть. Помимо этих двух уродов, которых я вчера и сегодня «простил», над ним издевались в тюрьме так, что он готов был потом терпеть подобное обращение. Ну что ж, заключённые периодически умирают, а иногда — очень мучительно и долго. К счастью, сбежавший опекун Мокридж не покушался на его тело (я помню слова Малфоя, что его для своих забав использовали лишь два последних куратора), но он унижал его, поэтому тоже непременно получит по заслугам. Карма — она такая.       Но это будет когда-нибудь потом. Я не стану сейчас будить моего самого любимого человека, но завтра прямо с утра я буду с ним. И теперь уже даже его глупые страхи не заставят меня передумать. Он не обязан меня любить, чтобы я защищал его, пусть даже возненавидит — я это заслужил. Но я убью любого, кто посмеет хотя бы поцарапать Малфоя. Он хочет отомстить за родителей? Отлично! В таком случае я соберу всех, кому он должен мстить, в одном месте и дам ему в руку палочку. Его палочку, она же до сих пор у меня. И потом я буду охранять его, делать его жизнь безопасной и, если он позволит, решать все проблемы. Я больше не допущу даже теоретической возможности повторения этих ужасов.