Друг из Парги

«Повелитель, прошло уже больше месяца с тех пор, как вы ушли в Персию. Надеюсь, что вы не ранены, ведь про это вы ни единого раза не писали, хоть я и не знаю, пишите ли вы мне вообще. Если это так, то пусть и продолжается — вам не нужны лишние шрамы, но говорят, что они украшают мужчин. Я, как девушка, мало смыслящая в войне, не буду спрашивать ни о ваших действиях, ни о чём-либо подобном, однако, если вы хотите, то расскажите — постараюсь понять. Хотела бы я вам рассказать про Айю-хатун — она чувствует себя превосходно и правильно питается, так что малышу ничего не грозит, как я полагаю. Валиде тоже здорова, как и ваша уважаемая сестра Михримах Султан. Они, как и ваш маленький друг, ждут вашего возвращения. Если спросите о моём состоянии, то скажу лишь только, что молюсь за вас каждый день и очень скучаю по вам. Все во дворце очень ждут вас.» — И это будет ещё одно письмо, которое я вам не отправлю. — Аго сложила письмо и спрятала его в небольшую шкатулку — Эке, что из дворца? — Хюррем Султан удалось убедить Шехзаде Джихангира в том, что ты больна заразной болезнью и именно поэтому ты и была сослана в старый дворец. Но шехзаде долго не верил, но всё же сдался. Это всё, что я узнала. — черноволосая села рядом с подругой, что с тоской смотрела в окно — Может ты сыграешь для меня, пожалуйста? Я была бы рада и благодарна тебе. — Я бы тоже с удовольствием поиграла, но у меня отняли скрипку. Видимо, госпожа хотела принести мне ещё больше страданий. И от скуки в том числе. Что же, у неё это великолепно получается — можно только похвалить её. — Паргалы поднялась и стала нервно мерить шагами комнату — Господи, сколько же ещё суждено нам тут просидеть? Я так с ума сойду, Эке! Как мне быть, скажи?! Что мне сделать?! — Мне очень жаль, Аго, но я не знаю, что нам делать. Прости. Ты ведь знаешь, что я бы всё сделала, лишь бы вытащить нас отсюда. Если бы ты была беременна, то нас бы немедленно вернули во дворец. — девушка обняла подушку и положила на неё голову, печально наблюдая за метаниями подруги. — Да, но я не беременна. Может быть я действительно бесплодна, как говорят? Если так, то меня правильно отослали… Интересно, а повелитель хоть иногда вспоминает меня? Находит ли минутку, чтобы вспомнить своего маленького друга? Наверно, это большее, что я могу сделать — быть нашему повелителю лишь другом. — это были риторические вопросы, ведь ни гречанка, ни её подруга не знали верного ответа — Я обещаю тебе, Эке, что мы сбежим отсюда — мы будем свободны. Представляешь — будем свободными девушками! Ты выйдешь замуж за того, кого полюбишь и будешь счастлива, а я вернусь в Паргу и буду счастлива там. — А как же повелитель? Ты его фаворитка, а значит, что не можешь покинуть дворец. — возмутилась она, хотя и желала вернуть себе свободу — Да и ты любишь его. Оставишь его одного? — Я уже покинула его. А если я буду дорога повелителю, то он найдёт меня, если захочет. Возможно, что я медленно схожу с ума, но и пусть. Я не жалею. — Аго почесала нос, а потом чихнула и чуть не ударилась носом о стену — это вызвало смех у обеих девушек — Знаешь, я его и вправду люблю, но он — султан, а я — простая наложница. Таких, как я, у него целый гарем. Я его люблю, а потому и отпущу — султану нужны наследники, а я не могу их ему дать. *** Граница Турции и Персии «Знал ли я, что серебряная луна может освещать путь ярче золотого солнца? Нет. Я и не подозревал этого. Но, лишь встретив тебя, заглянув в твои добрые серебряные глаза и увидев исходящий из них свет, я едва не ослеп. Я никогда не видел столь яркого и чистого света. Красота твоя… Нельзя её сравнивать с цветами или чем-то, что создал Аллах. Такого не существует. Я говорю о твоём великолепии, но не спросил и раза о том, как ты себя чувствуешь — Джихангир писал, что ты заболела. Надеюсь, что тебя уже отпустила твоя хворь, из-за которой ты не отвечаешь на мои письма. Я молюсь о твоём выздоровлении каждый день. У меня же всё более или менее неплохо — отбросили персов далеко от границы, но они не желают сдаваться и заключать мир — похоже, что мы тут надолго. Я же был слегка ранен, но это лишь царапина — не волнуйся за меня. Возможно, что месяцев через пять я вернусь, но не буду загадывать наперёд — мы ведь знаем, что всё бывает в нашем мире. Выздоравливай, моя любимая Паргалы.» Мехмед не умел писать таких красивых писем, как когда-то Сулейман писал своей Хюррем. Его письма были просты, но в них было столько любви, что не выразила бы и целая поэма. Он знал, что Аго — простой человек, как и он сам, а значит, что не нужно много слов о любви — достаточно только трёх. — Повелитель? — в шатёр к султану вошёл Доган-ага и покорно поклонился, сложив руки в замок — В хотели меня видеть. — Да, ага. Знаю, мой вопрос покажется тебе неожиданным, но ответь на него. У тебя есть семья? Я слышал, что ты по происхождению грек, верно? Остался ли кто-нибудь там? — зная всю правду, Мехмед хотел ещё раз убедиться в своей правоте. — Да, я действительно грек — из Парги. Родителей нет — умерли, когда мы были ещё детьми. Я говорю «мы», потому что у меня была сестра, но её давно увели, а я не могу её найти уже много лет. — правитель великой империи слышал в голосе главы корпуса янычар и скорбь, и гнев, за что не был зол на него. — Я уверен, что вы скоро встретитесь и думаю, что мне стоит извиниться перед тобой. Ведь это турецкие пираты увели её. — он поднялся и посмотрел на Догана, что был лишь на год младше его самого, но это не умаляло того факта, что этот юноша — очень талантливый воин — Но знай, что тем пиратам никто не приказывал — они были вольными, да и в то время я не был султаном. — Я не виню вас, повелитель, да и не смею винить. Вы тут вообще не причём. Это я не смог её защитить, а значит — это целиком и полностью моя вина. — янычар всхлипнул, а потом отвёл взгляд — Простите. — Ничего. Я помню, как отец сказал одну фразу моему брату Мустафе, а тот передал её мне. Теперь я говорю её тебе. — как-то загадочно начал султан Мехмед, не чувствуя пренебрежения или отвращения к прослезившемуся воину — Мужчина может плакать лишь в двух случаях — из-за истинной любви или же смерти. Ты любишь сестру, а потому и тоскуешь по ней, а потому и глаза твои полны слёз. Я тоже потерял дорогих людей, только их отняли у меня не пираты, а смерть. И, время от времени, я так тоскую по ним, что хочется кричать. Так что я скажу, что понимаю тебя в полной мере. — Благодарю вас за понимание, повелитель. Будут ли какие-либо приказы? — утерев с лица влажные дорожки, Доган-ага посмотрел наконец на падишаха. — Как зовут твою сестру? — решив завершить этот немного односторонний разговор, в котором только он знал всю правду, султан подошёл к своеобразному окну и выглянул. — Её имя Аго, но, вполне возможно, что она приняла веру Аллаха, как и я. — будто бы сожалея о состоявшемся разговоре, янычар уже хотел было повторить вопрос, но этого не потребовалось. — Что же касается приказа, то мы нападём на лагерь персов ночью — у меня есть план. Свяжите из сена огромные и плотные шары и передай моим солдатам вот это. — Мехмед взял со стола какие-то листы, а потом передал их Догану — Это нечто, похожее на катапульту. Пусть сделают подобных машин около десятка. Знаю, у нас есть пушки, но при нашем расположении они будут неудобны для атаки. — Как прикажете, повелитель. — поклонившись, он ушёл из шатра. Мехмед же вернулся к «окну» и стал смотреть на воинов, занятых своими делами — кто-то приводил в порядок оружие, кто-то занимался сортировкой провианта или обрабатывал раны. Было спокойно, но повсюду чувствовался запах крови минувших сражений — металлический и чуть солоноватый. Не передать того страха, который может испытать каждый, от султана до солдата, когда ты, споткнувшись, падаешь в лужу крови и на мёртвые, но ещё тёплые тела. Везде этот страшный запах, а ещё громкие крики врагов и друзей, но невозможно их различить. Именно на войне понимаешь, насколько важен этот дар Всевышнего — жизнь. Но сейчас, будучи в состоянии покоя, повелитель мог позволить себе немного размякнуть и подумать о доме. Он писал Валиде, Михримах, Джихангиру, Айе, но с большим желанием Мехмед писал своему маленькому другу из Парги. И пусть она сейчас болеет и не может ответить, но рано или поздно он получит от неё столь желанный ответ. Ещё за несколько недель до отъезда он не в первый раз увидел портрет султана Сулеймана, что стоял в покоях Хюррем Султан около камина, накрытый чёрным шёлковым полотном. Если его специально не искать, то можно и не заметить его вовсе. Но идея султана была в том, чтобы написать общий портрет с Аго, которая была не только его любимой девушкой, но ещё и другом, и, в некоторых делах, даже советчиком. Она могла успокоить его одним лишь прикосновением и лёгкой улыбкой, которой ему так не хватало среди этих огромных шатров.