Друг из Парги

— Ответь мне, пожалуйста, на три вопроса, что будут заданы тебе последовательно… — удручённо попросила Аго, смотря с высокого холма в низину, где располагалось большое огороженное поле для овец — Первый — ты сильно грешила за все годы своей жизни? — Да, как я думаю, не очень сильно. А к чему это? — Эке с некоторым волнением смотрела на подругу, что выглядела очень измученной. — Я ещё не закончила. Второй вопрос — сколько примерно дней назад мы удрали из старого дворца? — продолжая смотреть на поле, куда пастухи стали выводить овец. — По-моему, чуть больше недели назад, но я точно не знаю… — она хотела ещё что-то сказать, но гречанка ей этого не дала. — А сколько дней от Манисы до Стамбула? — Паргалы наконец посмотрела на подругу, что, кажется, начала понимать их положение. — Как мне говорили — немногим больше дня верхом или в карете… — темноволосая села рядом с ней и с таким же лицом стала смотреть на поле — Мы пришли в Манису, что ли? — Да. Вот чувствовала, что мы немного не туда идём. Вот и пришли. Господи, чем я тебя прогневала?! — выдохнула Аго, а потом, поднявшись стала спускаться с холма — Идём. Может быть Айше-ханым примет меня по старой памяти, да и тебя тоже. Да, они пришли к самой окраине Манисы. Забавно, что до Топкапы от старого дворца можно дойти к вечеру, если выйти на рассвете. Сами же девушки изначально направились не в ту сторону и, вследствие чего, заблудились. Радовало их в этом положении только то, что можно найти поблизости дом, где, возможно, им дадут поесть и отдохнуть. А всё потому, что долгие скитания по лесу в поисках выхода сильно отразились на обеих подругах — обе сильно похудели на непостоянном питании из того, что есть в лесу, обувь едва держится на ногах, не говоря уже об одежде, что местами порвалась и была жутко грязной. Все надежды были на супругу всё ещё живого кадия, которая когда-то и выкупила Аго на невольничьем рынке. Пока они шли по смутно знакомой для гречанки дороге, она думала, что за столько лет тут многое изменилось. И дело тут не в деревьях или цветах, что по-прежнему росли на тех же местах, а в самом духе — всё изрядно состарилось и немного обветшало. Паргалы подошла к большому дереву, по которому она с соседскими мальчишками лазила в детстве, и увидела, что оно высохло — не было больше ярких зелёных листьев и сочных плодов. Не было самой жизни в этом дереве, но было непонятно, погибло оно или нет. Знаете, так бывает и с людьми, что они словно умерли, но всё ещё живут — они потеряли что-то ценное для себя, а потому и чувствуют себя так. Они отгородились от мира в своём маленьком мирке, созданном в их же сознании. Но стоит им вернуть утраченное, так сразу же эти люди буквально оживают. Это поймёт тот, кто был в таком состоянии. И Аго знает это чувство. Оно было много лет назад, когда на её глазах, глазах маленькой девочки, чуть не убили её брата. Примерно в этом состоянии она и была тогда… — Аго. А зачем ты спросила про грехи, когда мы были на холме? — вырвала из раздумий Эке свою соратницу по несчастью. — Просто я подумала, что это нам наказание за наши грехи. Все эти странствия. — она села под деревом и вымученно улыбнулась подруге — Чем я мешала Валиде? Вот ты дольше меня жила в Топкапы, так ответь мне. — Я не знаю, правда. — девушка села рядом с гречанкой, отдыхая после долгого пути — Но, я тут подумала, если повелитель тебя на самом деле любит, то обязательно найдёт. Или же, я даже не знаю, как Аллах может повернуть, но вы встретитесь. Маниса ведь главный санджак и повелитель любит сюда приезжать на охоту или просто отдохнуть. Мы вернёмся во дворец. — Ты теперь так говоришь? А раньше ты проклинала дворец. Что случилось, Эке? Ты меня пугаешь. — Паргалы немного рассмеялась, наслаждаясь лучами солнца, что совсем недавно вышло из-за горизонта. — Я вспомнила Айю-хатун. Должно быть, она уже родила. Это одна из причин — интересно, кто же родился. Вторая же причина… Я знаю, что она сейчас довольная, ведь её соперницы нет, а потому я уж очень хочу видеть её злое лицо, когда увидит тебя снова. — призналась она, наблюдая за восходом. — Ну, в любом случае повелитель будет рад своему ребенку. А уж если родится сын, то тогда уже всё. Айя-хатун превратится в Айю Султан. Хасеки… И вот тогда начнётся веселье. — гречанка заглянула в суму, что заметно полегчала — У нас почти нет еды. А деньги всё так же на месте, как и украшения. Уж лучше бы на их месте появился мягенький и тёплый хлеб. — Ладно, Аго. Хватит грустить! Пошли к твоей Айше-ханым. Может она поможет нам вернуться в столицу. Хорошо то, что мы знаем, где мы. — Эке резво поднялась и за руку подняла подругу — Показывай дорогу, а то я не знаю, куда нам идти. Стамбул — Валиде Султан! — в покои госпожи без предупреждения влетела раскрасневшаяся Фахрие-калфа. — Что с тобой? Почему так себя ведёшь?! — поначалу госпожа разозлилась, но потом, заметив волнение на лице верной служанки, успокоилась — Что-то случилось? — Айя-хатун. У неё начались роды. — едва отдышавшись, ответила калфа, наблюдая за трансформациями на лице Хюррем Султан. В ответ госпожа поднялась с тахты и бодрым шагом, почти бегом, направилась в покои фаворитки султана. Стоит ли говорить, что она невероятно взволнована, ведь может снова родится ненужная дочь. Одной юной госпожи для династии Османов хватит. Нужны наследники! А если появится шехзаде? Тогда Валиде будет полностью уверена в будущем своего сына и сможет со спокойной душой уйти на покой. — Ну что? — она подошла к покоям фаворитки, откуда раздавались невероятной громкости оры. — Сложно, госпожа, но она старается. — ответила повитуха, что только вышла из комнаты. — Я спросила про ребёнка, а не про эту хатун! — почти рявкнула Валиде Султан на напуганную женщину. — Роды тяжёлые, госпожа. Похоже, что плод довольно крупный и не может выйти из матери. Но мы сделаем всё возможное. — она забрала у только прибежавшей служанки большой таз и кувшин с тёплой водой, а потом немного прикрикнула на неё — Где ты ходишь?! Тебя только за смертью посылать! Роды длились настолько долго, что Хюррем Султан уже не смогла стерпеть — вернулась в свои покои и стала ждать там. Все эти несколько часов, вплоть до самого вечера, она нервно покусывала ногти и молилась о том, чтобы произошло столь долгожданное чудо. Со стороны дочери Михримах у неё уже есть семилетняя внучка, да четырёхлетняя Хюмашах её сына. Остальные же её внуки со стороны Селима и Баязида были убиты по закону Фатиха без ведома молодого султана Мехмеда, что тогда только взошёл на трон. Именно поэтому для Хюррем имеет большое значение то, кого родит Айя. Тут, словно спустя несколько веков, в покои вошёл сияющий Сюмбюль, который явно принёс добрые вести. — Ну? Ну?! Не молчи! — требовала госпожа, сама невольно улыбаясь. — Валиде… — растягивая в любимой манере слова, ага немного посмеивался и широко улыбался — Аллах услышал наши молитвы. Айя-хатун родила здорового шехзаде. — Ах! — она закрыла лицо руками — Наконец-то! Как я этого ждала Сюмбюль! Как молилась! — Роды были сложными, госпожа. Шехзаде действительно родился довольно крупным, но и он, и Айя-хатун чувствуют себя замечательно, хотя девочка и очень устала. — сообщил евнух, хотя до состояния наложницы, что теперь стала Хасеки, Хюррем не было никакого дела. — Отправь гонца повелителю. Пусть он узнает эту новость. — мать султана едва сдерживала слёзы счастья, а потому часто смотрела в потолок, чтобы ручейки не вылились из глаз — Буди всех, Сюмбюль! Раздавайте золото, сладости. И сообщи глашатаям эту весть — пусть и народ узнает, что у повелителя мира родился сын! — Как прикажете, Валиде. — евнух поклонился, тихо приговаривая — Машаллах, какая радость. Вот умница. В лагере турецкого войска… Войско султана Мехмеда было уже на полпути к столице и остановилось на ночлег для того, чтобы дать отдых солдатам. У каждого, кто был тут, было лишь одно желание — поскорее вернуться в родной дом. Ничего большего они не желали для себя — ни простые янычары, ни паши. И, если говорить о пашах, то нужно упомянуть небезызвестного Ибрагима, что неожиданно для остальных и даже для себя, взял в поход свою скрипку. Когда-то давно он подарил её Хатидже на их свадьбу, но после развода госпожа не пожелала оставлять рядом с собой всё, что было связано с её бывшим мужем. И сейчас он играл ту самую мелодию. Ту мелодию, которая и познакомила его и Сулеймана в Манисе, когда тот был ещё шехзаде. Ту мелодию, что так нравилась Хатидже. Ту мелодию, что его мать Софья играла ему и его брату Нико перед сном. Непроизвольно эту мелодию услышал и Доган, что очень давно не брал в руки этого инструмента. Эта музыка напомнила ему родину — Паргу, находившуюся далеко за морем. Вспомнил прекрасный светлый песок берегов, лазурное море и небольшие домики, в которых жили все жители их деревни. Формально, глава корпуса янычар был не из Парги, но их деревня находилась так близко к ней, что уж проще сказать, что он оттуда, чем рассказывать кому-то о своём месте рождения во всех подробностях. Они все там друг друга знали настолько, что делили друг с другом и горе, и радости. Музыка прекратилась. Паша убрал скрипку в футляр и задумчиво погладил его лаковую поверхность. Он был так поглощён своими мыслями, что и не заметил молодого человека неподалёку от входа в шатёр. — Ибрагим-паша. — наконец Доган-ага решился и вошёл в шатёр паши — Вы прекрасно играете. — Для меня это очень личное, ага. Что ты хотел? — паша посмотрел на простого солдата, что с улыбкой рассматривал футляр для скрипки. — Ничего, если честно. Я уже собирался лечь спать, но услышал игру. Сразу столько вспомнилось. Для меня это тоже личное. — ага уже собрался уйти, но Ибрагим, немного подумав, задержал его. — Ты, судя по внешности, точно не турок. Откуда ты? — похоже, что Аллах сейчас, сидя где-то на небесах, с удовольствием потёр руки и не без интереса продолжил смотреть на ту иронию судьбы, которую он устроил. — Я грек, паша. Родом из Парги. — услышав такой ответ, в мужчине что-то ёкнуло, освежая моменты из прошлого. — Гречанка, ведь так? — Да. Я из Парги, паша… — Умеешь играть? — бейлербей Алжира вновь достал скрипку и с каким-то азартом уставился на агу — Как назвали при рождении? — Тэроном, паша. И я умею играть, но не так хорошо. — поддерживая настроение мужчины, Доган взял в руки инструмент и впервые за много лет приложил смычок к струнам — Только я очень давно не играл. — Я не тороплю. — Ибрагим сел на небольшую тахту и с любопытством стал смотреть на солдата — Играй. — О, Аллах… — простонал грек, но всё же начал игру. Его музыка была другой, но не менее красивой. Да, молодой воин частенько, из-за отсутствия практики, сбивался, но всё же старался играть хорошо. Доган исполнял ту музыку, которую его сестра исполняла последний раз. Это было на берегу моря. Сразу вспомнился тот ужасный день, начавшийся очень хорошо. Вспомнились те кровавые ручьи, что от деревни стекали к самому морю, горящая деревня. Вспомнилось, как местный лекарь зашивал его рану, от которой остался большой шрам на животе. Но сейчас юноша другой. Он больше не слабый мальчишка Тэрон, а сильный воин Доган — человек, что командует другими. В восемнадцать он прибыл в Стамбул, ближе к двадцати сносно выучил язык и в то же время попал в главный янычарский корпус столицы. До двадцати двух он оставался Тэроном, но потом принял ислам. А в двадцать пять стал главой целого корпуса из нескольких сотен человек. Всё это смешалось в этой музыке. Когда он закончил её исполнять, то понял, что глаза у него на мокром месте. — Неплохо, но нужно заниматься. — сказал Ибрагим, что незаметно от гостя, стёр скупую слезу. — Знаю, паша. Но мне некогда. Обязанности не позволяют, да и инструмента нет. — Доган положил инструмент в футляр и, поклонившись, ушёл. Паша же сидел, глубоко задумавшись. Последнее время его окружает слишком много его земляков…