Друг из Парги

Аго-хатун, выйдя из покоев Мехмеда только к обеду следующего дня, пребывала в просто прекрасном расположении духа, которое никак не мог испортить появившийся бейлербей Алжира, что, судя по его внешнему виду, не мог заснуть несколько дней или же он наоборот слишком много спал — лицо красноватое и припухшее, а под глазами залегли синяки. Однако, несмотря на это, мужчина держался относительно бодро. — Паша Хазретлери. — девушка поклонилась и с улыбкой стала смотреть на земляка — Какой хороший сегодня день. Надеюсь, что настроение у вас не менее хорошее, чем у меня. — Хатун… Не буду отрицать, но рад видеть тебя. — Ибрагим заложил руки за спиной и с искренней улыбкой и долей иронии посмотрел на девушку — Повелитель принимает или нет? — А почему вы спрашиваете у меня, паша? — поддерживая шутку мужчины, гречанка слегка дёрнула бровью — А если серьёзно, то повелитель принимает. Как раз с этой самой минуты. — тут она стала серьёзной и, осмотревшись по сторонам, приблизилась к нему — Что вы хотели от него? — Тебя это не должно интересовать. Это только меня и повелителя касается. — строго заметил Ибрагим, потом направился к Зеки-аге, что стоял чуть в стороне — И вообще… Тебя не должна интересовать политика. — Однажды недооценённая фаворитка уже разрушила вашу жизнь. Не ошибитесь в этот раз, паша. — дерзко ответила Аго, заставляя бейлербея приоткрыть рот от удивления. Уже второй раз эта девица поучает его прошлым. Но на то оно и прошлое, чтобы учиться на ошибках. — К чему ты клонишь, хатун? К сговору? С тобой? Против кого? — эти насмешливые вопросы так и сыпались из паши, хотя тот понимал, что стоит внимательнее относиться к своим землякам, которые оказались довольно неглупыми. — Именно. Против нашего общего врага. Против Валиде Хюррем Султан. Уверена, что и у вас имеются с ней общие счёты. А в ответ я попытаюсь помочь вам очистить своё имя от той грязи, которой оно густо полито и приправлено песком новых врагов. — греки смотрели друг на друга, словно змеи, ожидающие атаки от оппонента. — А что у тебя есть, кроме пустых обещаний. Я и так сейчас не в самом лучшем положении, а опускаться ещё ниже мне как-то не особо хочется, знаешь ли. — Ибрагим, осмотревшись, подошёл немного ближе, чтобы, для безопасности, говорить тише. — Янычары, паша Хазретлери. — такой ответ совершенно обескуражил пашу, а потому Паргалы поспешила объяснить — Мой брат является главой стамбульского корпуса янычар. Он пользуется уважением среди сослуживцев, что усилилось после персидского похода и его подвигов. Не спрашивайте, откуда мне всё это известно… Просто давайте вместе подумаем, как нам, для начала, насолить Валиде. А потом уже подумаем, как её убрать. Девушка поклонилась и ушла, оставляя мужчину в полном шоке. Понимая то чувство дежавю, Ибрагим не спешил отказываться от предложения этой весьма незаурядной хатун. В нём было что-то очень заманчивое — расквитаться с Хюррем, вернуть своё имя, а может и пост. Что ж… Почему-то Аго внушала ему доверие с самого начала, что с другими людьми у него встречается очень редко. По пути, пока Паргалы шла в гарем, девушка невольно размышляла о причастности Ибрагима к смерти Сулеймана… Но мысли фаворитки были заняты не только этим — Хюррем Султан должна ответить за то, что отправила её и Эке в старый дворец, за свою клевету, за пострадавшую гордость в конце концов. Пора сбросить овечью шкуру и показать истинное, волчье обличие. Да простит её Господь за все те грехи, что она в будущем совершит ведомо и неведомо. Тут она, с величественной осанкой, словно госпожа, вошла в гарем. Её кремовое платье с серебристой вышивкой едва выделялось на фоне бледной кожи. Из всех украшений, что были довольно простыми, особо выделялось красивое кольцо, сияющее на правой руке. В гареме было пусто, так как большинство девушек были сейчас на занятиях, а остальные, скорее всего, занимались уборкой или ещё чем-то. Удобно разместившись на тахте, Аго стала размышлять о плане мести Валиде. И тут, словно какое-то благословение свыше, пришла просто гениальная идея, заставляющая злорадно посмеиваться. И, скорее всего, Ибрагим оценит эту идею. — О, Аго Султан. — явно издеваясь над девушкой, Сюмбюль подошёл к ней и даже поклонился — Ничего не желаете, госпожа? — Давно не виделись, старый ворчун. — гречанка поднялась и посмотрела на евнуха — Как себя чувствует Айя Султан? Шехзаде Ахмед здоров? — Ууу, хатун… — что-то этот ага слишком доброжелателен сегодня, вызывая настороженность у гречанки — Ты бы знала, что твоя Эке вчера устроила тут. Разозлила госпожу, а сама потом, как ни бывало, сидела с остальными девушками. — Мне всё равно, доложишь ты это Валиде или нет, но я горжусь своей подругой. Тем, кто выше всех летает, больнее разбиваться при падении. А мне что? Я не высоко лечу, а потому при падении не сильно ударюсь. — она сначала посмотрела на вход пустующего гарема, а потом на Сюмбюля-агу — Что ты на меня так смотришь? — Ты похожа на Хюррем Султан, когда та была фавориткой. Только с тобой сложностей меньше. — сказал ага, а потом, осмотревшись, подошёл ближе к Паргалы и заговорил тише, словно заговорчески — Будь осторожна, хатун. Валиде, на пути к тому, что имеет сейчас, много ужасного пережила. Её и избивали, и пытались сжечь… — Ты защищаешь свою госпожу, что делает тебе честь, но она поступила подло, а потому, как сказал повелитель, ответит. И тут я ничего не могу сделать. — понимая, к чему клонит верный слуга рыжеволосой султанши, гречанка поспешила пресечь его уговоры — Не отрицаю нашу с ней похожесть, но и не стоит забывать о различиях. Валиде допустила много ошибок в молодости, за что и расплачивается по сей день кошмарами. Я же их не допущу. — Я пытался говорить намёками, но, похоже, ты их совсем не понимаешь. — голос евнуха стал неожиданно строгим и даже отдавал неким металлом — Не встречайся больше с Ибрагимом-пашой. Это приказ Хюррем Султан. — Ах, Сюмбюль! — притворно пугаясь, Аго-хатун положила руку на сердце — Какой ты резвый! Уже доложил своей госпоже. А что будет, если я не послушаю её? Вышлет или же в подвал посадит? А может прикажет высечь? Так пожалуйста! Я не боюсь! Я несколько месяцев жила с пиратами, на моих глазах умирали невинные девушки, а до этого я видела смерть своих земляков. Я скиталась по лесу под дождём, рискуя умереть в любую минуту от хищного зверя или от нечаянно придавленной змеи. Чем твоя Валиде ещё меня напугает? — Я предупредил тебя, хатун. Не будь глупой — сиди тихо и молись, чтобы ты понесла шехзаде. — последний совет аги, что уже ушёл, неимоверно разозлил гречанку. Ей не нужны дети, чтобы победить врагов. Если понадобится, то её руки будут по локоть в крови, но дети не будут тому причиной. Внезапно ужаснувшись собственным мыслям, Паргалы помчалась к себе в комнату и, рухнув в углу на колени, стала молиться. В своих молитвах она вопрошала о том, за какие грехи её характер становится таким каменным, эгоистичным. Раньше ведь Аго была совсем иной — была милой и доброй, но в то же время бесстрашной хатун, а теперь она — девушка, что видит лишь суровые реалии. Впрочем, гречанка никогда не была мечтательницей, но до такой степени очерстветь… Никогда! — Господи, подскажи мне… Ответь… Как не перепутать месть со справедливостью? Успокой меня. Молю тебя, защити от злобы и зависти, от нападок Асмодея. Помоги не уподобиться своим врагам. — перекрестившись, она поднялась с колен и в задумчивости села на край тахты. И снова религия. Её брат с некоторых пор мусульманин, возлюбленный таков от рождения, но она христианка и принимать новую веру не собирается. Так что ей делать? Получится ли у неё совершить всё, что задумала, но при этом остаться верной себе? Надо будет у Тэрона, то есть у Догана, спросить, каково это — сменить веру. Что при этом чувствуешь? *** Янычарский корпус — Построение! Все на построение! — громко закричал на весь двор Искандер по приказу командующего, стоящего рядом с ним. — Почему после твоего ора у меня всегда закладывает уши? Причём оба. — риторически полюбопытствовал Доган-ага, картинно прочищая мизинцем ухо, а потом громко известил подчинённых — Великий визирь Рустем-паша Хазретлери! Среди янычар прокатилась волна недовольства и насмешек ведь, в отличие от повелителя, визирь не пользовался популярностью у солдат. Но в нынешней ситуацией главным соперником паши был не султан, которому тот был верен, а именно Доган, что был уважаемым воином, воевавшим ещё при Сулеймане в его нескольких последних походах. Н-да, похоже, что Сюмбюль слышал гораздо больше, чем были готовы рассказать Аго и Ибрагим. — Паша Хазретлери. Приветствую вас в нашем корпусе. — Доган незаметно для Рустема закатил глаза, чем вызвал поддерживающие шепотки у сослуживцев, а потом подошёл к мужчине и поклонился — Что привело вас к нам, паша? — Проверка состояния защитников столицы, ага. — сухо и надменно ответил визирь, а потом, сменив выражение лица на гораздо более доброжелательное, продолжил — По моему приказу янычарам выдадут жалованье на полгода вперёд. Солдаты должны позволить себе то, что они давно хотят. — Благодарю вас, паша Хазретлери… — ага снова поклонился, а потом, сверкнув зелёными глазами, взглянул в глаза Рустему, что был совсем немного ниже него, закончил — Но мы не можем принять эти деньги. — Что ты такое говоришь, ага? Разве твои подчинённые не нуждаются в деньгах. Разве у них нет долгов, которые нужно отдать? Какой же ты глава корпуса, что не думаешь о них? — ткнув несколько раз пальцем в грудь Догану, Великий визирь начинал злиться. — Простите, паша, но подобные приказы о жалованьи должны исходить только от повелителя, так как я подчиняюсь именно ему, а не вам и выполняю только его приказы. — строго сказал грек, смотря на внезапно напрягшихся янычар — А что касается солдат, то у нас всё общее. Если есть долги, то вместе разбираемся, а если напился и проиграл, то быстро отучаем от этой мерзости. И тут подчинённые есть лишь формально, паша. Эти янычары — моя семья, за которой мне поручено присматривать. Точно так же, как и для повелителя его народ. А потому меня моё положение обязывает в первую очередь думать не о себе. — Охрана! — приказал разъярённый Рустема-паша своей страже, что тут же оголила мечи — Взять его! Но в ответ этим двадцати воинам весь корпус вытащил мечи, защищая своего молодого командира, что очень им импонировал. Несколько янычар даже подошли к ним и огородили Догана от охраны паши. Сам же командующий сохранял уверенное и невозмутимое выражение лица, словно был абсолютно уверен в том, что все его сослуживцы поступят так. Рустем же, глубоко оскорблённый подобной ситуацией, быстро приказал убрать мечи. — Ты пожалеешь об этом, ага. Молись Аллаху, чтобы тот сберёг тебя до утра. — Ваши люди первыми обнажили мечи, паша, а не мои. И я не боюсь наказания, так как я ни в чём не виноват. — спокойно ответил Доган, а потом строгим взглядом обвёл воинов, словно смотрел на непослушных детей — Убрать оружие! Быстро! А когда глава корпуса говорит «быстро» или же «немедленно», то для твоего же блага будет подчиниться. Злой визирь покинул корпус в разочаровании. Своим жестом он пытался завоевать симпатии янычар к себе, но ему была неведома простая мудрость, которая была известна и повелителю, и Ибрагиму-паше, и покойному султану Сулейману — солдаты, как дети — они не примут лжи. Когда ворота за Рустемом-пашой закрылись, Доган глубоко вздохнул и закрыл глаза, пытаясь успокоить своё тело, пробиваемое сильнейшей дрожью. Он понимал, в какой переплёт попал, но то, что его защищал весь корпус, а это уже полторы тысячи человек, включая новичков, говорит о многом. Говорит о том, что его уважают и просто так не отдадут. Похоже, что грек был прав, когда сравнил себя с главой семьи. Визиря Доган не уважал вовсе, однако, как ему жить теперь, есть и спать спокойно, если в его еде может быть яд, а ночью в его комнату могут пробраться убийцы? — Ты как, брат? — Озгюр положил руку на плечо друга, выводя того из оцепенения. — Я… Спасибо вам… — продолжая часто дышать, ага посмотрел на сотни глаз, смотрящих на него — Не выразить вам мою благодарность. Аллах сохрани вас, братья. Я не знаю, что было бы, поступи вы иначе. — Ничего. Иначе бы мы не поступили. Да, братья? — Искандер похлопал командира по спине, слушая одобрительные крики сослуживцев — Ну, что, отец, когда учения? — А ну на занятия, бездельники! Иначе без ужина и ночное дежурство вам обеспечено! Быстро! — не прекращая счастливо улыбаться, Доган всё же вспомнил о том, кем является. — Ну ты, папаша… — с дружеской насмешкой прокомментировал Озгюр, направляясь вместе с остальными на уроки, о которых так некстати напомнил его брат.