Я тебя не ждал.

—Как это черт возьми произошло? — его глаза в гневе почернели, хотя думалось, куда уж темнее? —Володя… — начал Есенин, но его перебил бас любовника. —Ответь! Хотя бы сейчас не увиливай от ответа. — до боли сжав в своей лапище ладонь Сергея, Маяковский сверлил его взглядом. —Володя… Я не хочу и ни за что не скажу тебе, что произошло той ночью, там, в отеле. Хотя бы потому что я не хочу вспоминать… Владимир застыл. Его глаза метались в гневе, а рука также сжимала чужую ладонь, такую мягкую, но прохладную. Рот футуриста только приоткрылся, чтобы возобновить эту гневную тираду, как имажинист ловко поднялся на носочки, сокращая довольно-таки приличное между ними расстояние, и поцеловал, затыкая эту «скалу». Владимир целовал Сергея долго, с чувством, с остервенением, будто в любой момент его могли забрать. Запыхавшийся и чуть раскрасневшийся (насколько ему это позволяло его мертвое тело) Есенин протараторил в губы Маяковского отстраняясь, напоследок чмокнув в щёку: —Нас ждут, Володенька, ждут, понимаешь? Идём. — и выдохнув белокурый сжал руку футуриста в своей и они пошли дальше. Вокруг царила темнота, но только не впереди. В нескольких метрах от Владимира и Сергея, которые они успешно преодолевали, стояла деревянная беседка, утыканная самыми разными лампочками — большими и маленькими, теми, которые горели ярко и уже догорали свою крохотную жизнь. Самая яркая висела над столом и чуть покачивалась от ветра. Но не это удивило футуриста, вовсе не это. За столом мирно посмеиваясь и, кажется, с удовольствием попивая чай сидели три человека. Маяковский точно знал, что их давно нет в живых, но потом вспомнил, что он и сам-то нежилец уже. —Серёженька, а мы вас ждали. — красивая женщина кокетливо улыбнулась. Она была явно моложе того, чем футурист ее запомнил. — Чего же вы так долго? — и он точно помнил, что она не говорила на русском языке, более того — вовсе его не знала. Она погибла на три года раньше чем он*, но это не значило, что Маяковский мог вычеркнуть ее из своей памяти. Этой кокетливой женщиной являлась Айседора Дункан, которая в данный момент выглядела явно моложе того возраста, в котором встретила свою смерть — раза в два уж точно. Её весёлые глаза с теплотой смотрели на пару. На Есенина она смотрела больше с нежностью, не как бывшая жена всё ещё любящая мужа, а с чувством походившим на материнскую любовь. Маяковского она одарила улыбкой полной понимания и радости за счастье этих двоих. —Дункан? — лицо самого футуриста выражало полное непонимание. —О, вы можете звать меня просто — Дуня. Почему-то все решили звать меня именно так, но я не против. — она улыбнулась. —Дуня ведь хорошо звучит? — улыбнулся в ответ ей Есенин и обведя всех взглядом, останавливаясь на Владимире. —Я придерживаюсь мнения звать её настоящим именем. — встрял в разговор Александр Блок и пояснил, — Айседора. Маяковский всё также потрясенный перевёл взгляд на курчавого мужчину. Когда-то Блок* вызывал трепетное уважение и в какой-то мере любовь к всему его существу, как и у футуриста, так и у имажиниста. —Вы? — Владимир сглотнул. —Я. — ответил он. —Ну присаживайтесь, чего стоите-то? — весело сказала женщина, которую Маяковский, конечно, заметил, но как при жизни, как и большинство людей, не отдавал её персоне должного внимания. Галина Бениславская* сидела и улыбаясь держала большую фарфоровую чашечку в руках, в которой в свете лампочек переливался чай. Пар, исходивший от него, развевало ветерком, от которого начали покачиваться лампочки. Сидя между Дункан и Блоком она откинулась в плетеном кресле, укрытая красивой шалью. Почему-то Маяковскому показалось, что Есенин похож на этот чай — такой душистый и вкусный, а Бениславская походила на пар, исходя от чая он тут же испарялся, исчезал. Но ведь, если его нет, значит напиток уже остыл. —Да, Володь, садись. — Сергей сел в такое же плетеное кресло рядом с Дункан, приглашая футуриста сесть рядом. Как только Маяковский опустился, Дункан потянулась к чайнику и стала разливать душистый напиток. —Но… — начал было черноволосый. —Мы с Сережей не вместе, нет нужды об этом беспокоится, Владимир.— Айседора улыбнулась и придерживая крышечку чайника, наливала Есенину чай. —Я не это хотел спросить, но… Что? Почему вы ответили именно на этот вопрос? — футурист держался по-холодному сдержанно, потрясения валились и валились на него, кажется им нет конца, их все нужно переварить. —Тут, — начал Сергей, откусывая от пирожного, которые лежали в тарелочке на столе, — все всё знают. И видят. Скрываться вообще не имеет смысла. — опустив незаметно свою руку под стол имажинист дотронулся ею до вспотевшей ладони футуриста, которую тот держал на колене, боясь пошевелиться. —А честно? — захихикала Бениславская — Я догадывалась. Ой, Владимир, ну не глядите так на меня. Большинство из нас после смерти потеряло смысл в любви. Я в том числе, вам не стоит беспокоится. Серёжа отличный товарищ. — они обменялись с Есениным тёплыми улыбками. —Большинство. — проговорил еле слышно и задумчиво Блок, поднеся чашку с чаем к губам, глядя украдкой на имажиниста. Тот и вовсе не замечал этого прожигающего взгляда, полностью утонув в глазах своего возлюбленного, которые были чернее самой темноты и темнее самой черноты. В отличии от Сергея, Владимир же заметил внимательный взгляд Блока. Александр поняв, что его засекли лишь фыркнул и попивая чай, опустил взгляд, уходя в свои раздумья. —Вам сахар нужен? — прозвучало где-то над головой. Подняв взгляд он увидел все также улыбающуюся и словно цветущую Айседору. —Нет спасибо. — сжав в руке ладонь имажиниста, он накрыл её своей второй рукой и повернувшись к нему улыбнулся. —Но… — начал Маяковский — Как я могу понимать вас? — обратившись к садящейся Дункан с вопросом, который он изначально хотел задать. Кажется, женщина не поняла футуриста и вопросительно глянула на Есенина. —Он не понимает, — начал холодно Блок, подняв взгляд — почему вы говорите с ним на русском. В ответ на это Дункан улыбнулась и хотела ответить, но ей не дали. —Я отвечу. — Александр выпрямился и чуть подался вперёд и левее, ближе к футуристу, — Здесь нет языковых барьеров. —Да. — бросив раздраженный взгляд на Блока, она сказала беззаботно— Вас я слышу с чистой американской речью, — она посмотрела за спину Маяковского и улыбка её чуть притупилась.