Атлас Сладострастия

На календаре 23 февраля, потому тащу ещё один сюрприз. С размером я вот как-то совсем не угадала на этот раз, но всё по теме, поэтому место истории тут. С праздником!

КайРис (немного брокен!КайЁль - я нишмагла без нотки драмы) Чонин/Крис Выбери меня LeAnn Rimes - Gasoline and Matches

Вселенная крутится по заданным условным параметрам, а до соревнований ещё бесконечность. Волны с неразборчивым шёпотом набегают на песок, а когда Чонину почти удаётся разобрать, что же они шепчут, вселенная взрывается громким смехом и дикими воплями. Чонин с ошеломлением смотрит на сверкающего голым задом длинного и нескладного парня, несущегося по песку. Тот забавно скачет на одной ноге у самой кромки, а потом плюхается в воду — голый и с полуснятой сандалией на ступне. Через минуту на берегу толкутся все, кому не лень. Чонин заторможенно кивает паре знакомых, снова смотрит на нескладного ушастого парня, который сидит в воде, громко хохочет и кажется не самым трезвым на свете. Остальные — не лучше, но у них повод, как и всегда у большинства студентов. Чонин озирается по сторонам, спиной улавливая пристальный взгляд, но никак не может понять, кто же всё время пялится на него. Между лопатками жжёт и горит, пламя растекается под кожей волнами, но источник искры остаётся загадкой. Рассвет золотит волны, а Чонин тащит на спине ушастого недотёпу, ужаленного в зад медузой. Недотёпу он не знает, только отдуваться больше некому. К полудню Чонин узнаёт о Пак Чанёле если и не всё, то почти всё. Слова из Чанёля вылетают сами в неограниченном количестве, как и признания вместе с комплиментами. Чонин узнаёт, что похож на мечту, что Чанёль любит ту же музыку, а вот эту песню «написал я, здорово, да?» Чонин кожей по-прежнему чует пристальный взгляд, но уже сомневается в собственном восприятии. Как так выходит, что Чанёль обживается в его съёмной квартире, Чонин пропускает за очередным взрывом смеха и словесной атакой. Чанёль умеет готовить и лентяйничать, но с ободряющего пинка вполне сносно наводит порядок и осваивает стиральную машинку. Вместе с растянутыми, кричащей расцветки, футболками Чанёль попадает в постель Чонина с ошеломляющим предложением отсосать между делом, потому что «ты как мечта» и «хочу лизнуть твой член». Чонин вовсе не мечта. Он одержимый тренировками и соревнованиями гимнаст и его мало что волнует кроме спортивных снарядов и грядущей программы, но это Чанёль пропускает мимо своих выдающихся ушей и охрененно сосёт мягкими губами неумолимо наливающийся тяжестью член. Настолько хорошо ни одна девчонка на памяти Чонина ему не отсасывала. Чанёль в перерывах между минетами и днями в квартире Чонина пишет музыку и играет на синтезаторе в местной студенческой группе. Поначалу он даже кажется милым, когда приходит пьяным, рыдает, что у него не выходит ничего сочинить и просит Чонина его вдохновить. Широко раскинутые ноги Чанёля и пальцы в смазке между его упругими ягодицами вдохновляют Чонина полночи, как и хрипло-пьяные стоны вместе с обольстительной дрожью податливого тела под Чонином. Чанёль отзывчивый и трогательно мягкий, шепчет о мечте. Он неожиданно чувствительный и застенчивый — с пятнами на скулах, припухшими губами и по-детски прижатыми к груди ладонями. Бесстыдно раздвинутые ноги, разгорячённые и влажные ягодицы и блеск смазки на разогретых подрагивающих краях анального отверстия, а в глазах у Чанёля — пьяное обожание. Он такой мягкий, что Чонина это заводит неумолимо вместе с «трахни меня» томно-низким голосом Чанёля. Разве хоть кто-то смог бы отказать? Чонин трётся собственным членом о член Чанёля. Надеется, что Чанёль одумается. Но Чанёлю не помогает даже прикосновение ладонью к их членам и сравнение. У Чонина на сантиметр короче, зато толще намного, а Чанёль только блаженно стонет от этой разницы и вскидывает бёдра, пощипывает себя за соски, губы облизывает и смотрит умоляюще из-под густых ресниц. Он откровенно хочет в себя член. Отказать не получается. Чонин спускает себя с цепи и позволяет накопленным эмоциям выплеснуться. Его заводит податливость и покорность Чанёля. Чанёль разрешает валять себя по простыням, менять положение и так сладострастно скулит, когда Чонин не даёт ему кончить, что Чонин решает взять всё, что только можно, от этой ночи. Чанёль всем телом подстраивается под него — от этого Чонин почти искрит и торопливо толкается членом между побагровевших и припухших краёв. Переворачивает Чанёля опять, нагибает и снова раскачивает несдержанными толчками. Чанёлю нравится погорячее и пожёстче, а значит, нет нужды сдерживаться, и Чонин не сдерживается, забывая о времени. Обо всём забывая. На смятых простынях в бледном свете ночника Чанёль весь в пятнах — следы от засосов и синяков, мокрый от пота, задыхающийся. Влажные волосы липнут ко лбу, подставленные ягодицы насыщенно-румяные от шлепков. Чанёль подрагивает всем телом от движений Чонина и позволяет смотреть, как в паху у него и стоящий член подрагивает в такт толчкам, раскачивается всё сильнее и шлёпает по низу живота. Чанёль комкает в кулаках края простыни, то покусывает губы и выгибается, то широко раскрывает рот и вытягивается под Чонином, то рвано выдыхает про мечту или «ещё». Чанёль хочет ещё и всё разрешает, от этой вседозволенности и послушания у Чонина короткое замыкание и полное отключение разума. Он бросается в податливое тело, рвётся в принимающую его узость и не может насытиться. Мышцы привычно живут движением. Чонин сам одно сплошное движение. В движении он счастлив беспредельно, а гладкие стенки и тесная глубина, пытающиеся его остановить, усиливают задор и делают его ещё счастливее. Он одержимо вдвигает член в Чанёля рывок за рывком и всё быстрее — для Чонина предела нет, и это невыразимое счастье. Ничего, что у Чанёля нет сил уже даже на всхлипы и поскуливание, потому что Чонин уверен — ему тоже хорошо и будет ещё лучше, когда Чонин наконец догорит. Утром протрезвевший Чанёль твердит, что ничего не было и с гимнастами он «больше никогда, потому что как с отбойным молотком, и на мне места живого нет, а там у меня, охуеть просто, мозоль, наверно». Но вечером Чонин находит его в своей постели, ждущим продолжения. Чанёль тот самый тихий омут, где черти. Чонин прячет как может царапины на спине, но с майками для тренировок это трудно. Тренер косо смотрит и говорит в пустоту, что упражнения в постели тоже нужны, да вот меру знать не помешает. Чонину стыдно от завуалированного упрёка, но не объяснять же каждому, как красиво горит Чанёль во время секса под ним и в его руках. Какой он тогда страстный и пылкий, и как умеет сказочно отдаваться и затягивать в себя блаженством. До соревнований ещё полгода, и Чонину хватает времени на концерты, где на сцене Чанёль с сияющей улыбкой, на листы из нотных тетрадей, где скрипичными ключами вычерчено: «Чонин — моя мечта», на безразмерные футболки по всей квартире, на блюющего в ванной после очередной попойки Чанёля. — Тебе не кажется, что алкоголь тебе не нужен вовсе? Ты и так задорный и весёлый. Чонин пробует всё от уговоров до угроз, но его не слышат. Проходит два месяца, а ничего не меняется. Чонин утром умывается в ванной и улавливает кислый запах, будто в стены впитавшийся. Морщится, но любые доводы отскакивают от Чанёля резиновыми мячиками, и он возвращается пьяным всё чаще и чаще, валится бревном на кровать и ни на что не реагирует. Дело даже не в жарких ночах, что были прежде, а в мучительной тишине и последующих страданиях от похмелья. Чонину всё чаще кажется, что Чанёль отдалился. Веет одиночеством. Сильнее всего одиночеством веет, когда Чанёль в паре шагов на кровати, но его будто нет. Бессознательное тело — плохая замена, а Чонин не некрофил, чтобы трахать бесчувственного Чанёля и не видеть отдачу. До соревнований три недели. Чанёль не написал за полгода ни одной новой песни, у него ничего не выходит, и он топит горечь обиды на вселенную в спиртном почти каждый день. Он рядом, но Чонину по-прежнему кажется, что его нет, потому что Чанёль обычно мертвецки пьян и застревает в собственных нетрезвых грёзах. Они не трахались уже пару месяцев, но это полбеды. Подрочить Чонин и в душевой кабинке может, но все эти месяцы Чанёль почти всё время изображает собой бесчувственный предмет интерьера. Его всё ещё как будто нет. Или уже нет. Чаша терпения Чонина почти полна, когда Чанёль возвращается после очередной попойки в компании ржущих незнакомых парней. Он в мятой одежде, в сползающих с бёдер джинсах, без белья. Чонин пропускает мимо ушей скабрезные комментарии случайных попутчиков Чанёля, но характерные пятна на джинсах и футболке так же красноречивы, как и между ягодицами — припухшие валиками края. Чанёля выворачивает на пути в ванную. Он трепыхается в руках Чонина. От несвязных фраз, что слетают с губ Чанёля, у Чонина лицо застывает маской. Он даже не пытается понять и осознать непристойные требования — ему уже довольно, что никто не пользовался состоянием Чанёля, а Чанёлю просто приглянулся кто-то до той степени, когда секса захотелось, а «ты уже два месяца меня не трахал». Вот тогда чаша терпения переполняется — этого Чонин принять не может, тем более когда его винят незаслуженно за отсутствие секса. Пьяный скулёж за дверью, наспех собранная сумка с вырванными из нотных тетрадей листами и безразмерными футболками и бессонная ночь с сердцем в осколках. У Чонина кошмары накануне соревнований, а Чанёль бледной тенью качается на пути, куда бы Чонин ни пошёл. Даже разлука не заставляет Чанёля протрезветь — это, определённо, проигрыш, потому что Чонин не знает ни одного способа, каким Чанёлю можно помочь. Ведь сам Чанёль считает, что в помощи не нуждается и у него всё прекрасно, а Чонин «зануда и трезвенник, но нужен мне». Наверное, могло бы выйти по-другому, если б хоть это сработало. Не сработало — перегаром от Чанёля несёт за несколько метров, а извиниться за измену Чанёль даже не попытался. Что хуже, Чонин впервые понимает, что Чанёль даже не запомнил о нём ничего. Вселенная Чанёля живёт по собственным законам, не предусматривающим гимнастику. Где-то гимнастика существует, но не для Чанёля, для которого это просто слово. На соревнованиях Чонин шарит взглядом по лицам, но ни одно из них не напоминает ему о лице Чанёля. С чего бы? Чанёль никогда не приходил. Боль утекает по капле вместе с потом, пока Чонин удерживает собственный вес. Пружинистый прыжок, лёгкий поклон — всё. — Оставь всё лишнее позади, — говорит тренер, протягивая полотенце. Он имеет в виду не Чанёля, не взрывы громкого смеха, не бесконечный поток слов, не скрипичные ключи на пяти линейках, не мягкие губы, умело ласкающие член Чонина по ночам, не хриплые стоны в такт толчкам Чонина, не постоянное «ты похож на мечту», но какая разница? Чонин устал быть мечтой, которая не может сделать Чанёля лучше, чем есть. Устал быть мечтой, до которой Чанёлю нет дела. А, быть может, Чанёль и так замечательный, и Чонин просто не в силах это оценить? Но Чонин хотя бы понимает, что Чанёлю в самом деле неинтересно, чем и как Чонин увлечён, почему и по какой причине во вселенной Чонина хватает красок без дополнительных стимулов в виде спиртного. Чанёлю наплевать даже, как Чонину больно и обидно. Чанёль ждёт после соревнований у крыльца с видом побитой собаки. Не трезвый, но и пьяный не настолько, чтобы валиться с ног. Чонин подходит ближе с той же скоростью — всё проще, когда уже принял решение. Чанёль хороший, но пункт назначения их жизней не совпадает. Отпускать больно, но держать без смысла — больнее. Со ступеньки поднимается незнакомый парень — ростом ещё выше Чанёля. На гладко выбритой коже головы пляшут блики от уличных фонарей, а под широкими нахмуренными бровями колюче поблёскивают сощуренные глаза. Чонин проходит мимо, приветливо кивает Чанёлю и продолжает путь как ни в чём не бывало. Незнакомый парень догоняет его у второй двери и цапает за плечо крупной ладонью. — Извиниться не хочешь? — Низкий голос, непривычный уху акцент, крепкая хватка. — За что? — Чонин с недоумением начинает оборачиваться, но кулак врезается в челюсть чуточку раньше. Это больно до пятен перед глазами, но Чонин машинально дорабатывает смещением ног, чтобы удержать равновесие, вовремя отклоняется и бьёт ступнёй чуть ниже груди. Высокий парень отлетает назад, прикладывается спиной к массивной внешней двери и шипит — дыхание сбилось. Чонин без паузы кидается к нему и добавляет коленом в живот. Задира вываливается в дверной проём, запинается и летит со ступеней, но успевает прихватить с собой Чонина, крепко сжав пальцами форменную спортивную куртку на груди. Чонину везёт шлёпнуться на противника, растянувшегося на асфальте. Тот окончательно задыхается, но ручищами удерживает Чонина в захвате. Чанёль у крыльца смотрит на них широко распахнутыми глазами, прикрыв ладонью рот в испуге, а потом сгибается и прощается с обедом. — Какого хера? — задыхаясь, рычит Чонин. Пытается вывернуться из захвата, пока Чанёль, пошатываясь, уходит. У Криса две ранки на шее, рассаженный кулак и следы от ушибов по всей спине. Он садится на стул с осторожностью и так же встаёт, потому что ногой и коленом по рёбрам — больно. У Чонина разбитая губа и бока ноют, но кто-то должен заварить чай. Выясняется, что Крис из Канады, играет в баскетбол, капитан команды и приятель Чанёля, а Чонин «поматросил и бросил, но вроде на вид не такой и гад». Чанёль слинял с концами, Крис чувствует себя идиотом, а Чонину досталось ни за что. Как-то разбираться в ситуации приходится вдвоём. Они разбираются. Чонин сам не понимает, почему без смущения говорит незнакомому человеку о своих отношениях с Чанёлем. О том, как после минетов поначалу Чанёль с удивительным пылом отдавался на смятых простынях до «ты похож на мечту» сорванным голосом. У Чонина аллергия на мечты, а Крис слушает молча и внимательно. Из-под нахмуренных бровей смотрит цепко, жжёт взглядом, а по лицу его ничего не прочесть. Чонин втирает мазь в отшибленную спину Криса, угощает новой чашкой чая, оставляет наедине с диваном и уходит в спальню, где свежее отглаженное постельное, запах льна и магнолии, а на полке на одну награду больше. Всю бессонную ночь он отпускает Чанёля окончательно, вытравливая из памяти скрипичные ключи и громкий смех. Утром разбитая накануне губа адски ноет, но хотя бы рёбра ведут себя прилично. Крис держится неплохо и старается не показывать, что ему всё ещё больно. Оба готовят отвратительно, поэтому довольствуются чаем с почти съедобными бутербродами. Крис зовёт на игру, потом прощается. С его уходом квартира вновь становится светлой и просторной. Днём на кольцах у Чонина ничего путного не получается, потому тренер гонит его из зала. На игру Чонин не собирается идти, но ноги решают за него сами. Команда Криса побеждает, сам Крис морщится от боли, хотя выглядит довольным. Манера игры у него агрессивная, не сказать, чтобы Чонину она нравилась, но в обычное время Крис говорит негромко и держится спокойно. Ровно до тех пор, пока у них не появляется привычка вместе перекусывать в перерывах между тренировками в кафе университета. В течение первой недели Крис спокоен и безупречен, Чонин чует невидимую дистанцию, а потом граница рушится в одночасье. Крис ошеломляет приступами откровенности, иногда чудит, громко смеётся, неподражаемо запрокидывая голову. Открытая улыбка у него кажется хищной, неуловимо напоминает что-то акулье. Сначала это раздражает, а потом Чонин с недоумением признаёт, что ему это даже нравится. Когда говорит Чонин, Крис всегда смотрит пристально, слушает внимательно и как будто замирает, превращаясь в статую на всё то время, пока звучит голос Чонина. Это завораживает Чонина в нём. Завораживает и любовь Криса к мелким деталям, когда он подмечает все крошечные привычки Чонина и учитывает каждую из них всегда и во всём. У Криса куртка промокает во время забега под дождём. Чонин протягивает ему свою запасную, что всегда лежит в шкафчике на всякий случай. Крис смотрит в упор на зелёную куртку со светло-серой окантовкой и словно не дышит. Чонин думает о ярких красно-оранжевых цветах баскетбольной команды, думает, что Криса смущает расцветка, и успокаивает банальными словами, что это лишь на забег до дома, а дома у Криса наверняка найдётся запасная куртка родной расцветки. Крис осторожно выдыхает и касается протянутой куртки кончиками пальцев. Куртка ему подойдёт, Чонин даже не сомневается. Волноваться стоит разве что из-за длины, но у Криса ноги как бесконечность, так что корпус почти такой же в сантиметрах — у Чонина ноги только кажутся длинными. Он не ошибается — куртка Крису впору, даже немного велика в плечах. Крис растерянно проводит ладонями по зелёной ткани и машинально нюхает ворот, прикрыв глаза. Чонин замечает, хотя Крис наверняка уверен, что никто этого не видел. Чонин ещё пару раз улавливает, как Крис нюхает куртку и трогает её ладонью. Думать Чонину об этом не хочется, но думается мимо воли. Ему с Крисом хорошо, а все вот эти мелочи... Все эти мелочи намекают, что тут попахивает большим, чем просто дружба. Чонин пока не знает, как к этому отнестись. Чанёль добавляет градус неловкости, потому что они с Крисом вроде тоже друзья, а Чонин... Они по-прежнему видятся каждый день в кафе, и Чонин приходит иногда на игры. А потом Крис приходит на соревнования и возвращает куртку, и Чонин изводится в непривычном волнении. Пара незначительных помарок, но в целом всё отлично. Даже Чанёль слабо им улыбается, когда они сталкиваются с ним в коридоре после соревнований. Говорит, всё отлично и по-старому, но это уже не больно. Почти. Только слабая горечь на губах при виде покрасневших от недосыпа глаз Чанёля и назойливого запаха перегара. — Ты это зря. Потом сильно пожалеешь, — бормочет Чанёль, вылавливая момент, когда Крис не может услышать. Он несомненно говорит о Крисе, а Чонин не слушает, потому что полный бред — они просто друзья с Крисом, ничего больше. Намёки пока лишь намёки, но они с Крисом никогда не говорили ни о чём таком, и Чонин считает Криса другом. Крис решает составить компанию Чонину по пути домой. Идут они быстро, и Крис стягивает куртку, потому что жарко — вечер душный перед дождём. На плече у него белеет повязка. «Мышцу потянул, ничего серьёзного». Наверное, так и есть, но у Чонина стойкая и непреходящая необходимость размять собственными пальцами сведённые мышцы и втереть мазь, которой он пользуется сам при травмах. Крису и в голову не приходит возразить. В квартире Чонина становится тесно от одного присутствия Криса, но это нормально. Крис везде заполняет собой всё — Чонин уже привык. Крис смотрит неотрывно, пока пьёт чай, облизывает губы и тихо сопит, будто рассержен чем-то. Опоры под ногами Крис лишает походя всего одним вопросом: — Можно тебя поднять? Чонин вообще не представляет, что это за дурацкий вопрос и как на него можно ответить. Крис отодвигает чашку, поднимается со стула, делает шаг и в самом деле поднимает Чонина на руках. Держит немного и осторожно усаживает обратно, пока Чонин пытается прийти в себя и осознать, что это было на самом деле. — Там... ты так легко парил в воздухе, словно вообще ничего не весишь. Хотел убедиться, что ты настоящий. — Крис объясняет неловко и отводит взгляд виновато. На скулах у него подозрительные розовые пятна. Чонин помнит дрожь его рук, помнит, как Крис украдкой нюхал куртку, и с железной уверенностью понимает, что набьёт Крису морду, если тот сейчас скажет, что Чонин похож на мечту. С Чонина довольно высоких и нескладных мечтателей, нетвёрдо стоящих на ногах. С Чонина вообще уже довольно отношений и боли на обломках. Хочется только тренировок и соревнований, пока на полке ещё есть место. Он любит гимнастику. Любит искать в себе и находить новые силы и возможности. А больше всего он любит ощущать недостижимость предела — у него целая жизнь, чтобы идти к этому пределу, и это здорово. Такой и должна быть мечта. Крис ничего больше не говорит, и это спасает его от кулаков Чонина. Диван встречает Криса как родного. Чонин выключает свет и уходит в ванную. На теле тёплой памятью касания Криса, когда Крис поднимал его. Это странно и необъяснимо. Чонин растерян и смущён, потому что воспринимает Криса как-то не так. Крис совершенно не похож на девушку или на Чанёля, и в нём Чонина привлекает именно сила и мужественность, стальная твёрдость в изысканных на вид пальцах, жёсткий взгляд и строгая складка мягких губ, удивительная надёжность. С Крисом Чонину легко — хотя бы дружить. Они понимают друг друга отлично и практически с полуслова. Но этого Чонину подспудно недостаточно. Он хочет ещё чего-то, но не может понять, чего же именно. Во всём виноваты намёки, но кроме этих намёков больше ничего нет — они с Крисом безупречны и просто друзья. В маленьком помещении ещё влажно и душно, и пахнет не так, как обычно. Пахнет морем после Криса. Крис аккуратно повесил полотенце на перекладину у стены и сложил футболку педантично на полке над стиральной машинкой. Руки сами тянутся, чтобы развернуть «конверт» из ткани и свернуть обратно. Результат почти тот же, но думать о причинах не хочется. — Футболку забыл... Крис стоит на пороге и смотрит, закусив губу. Чонин чувствует себя идиотом, сжимая в руках снятую собственную футболку. Зажжённая спичка летит в океан бензина. Откуда она берётся, что взрывает вселенную к дьяволу и как получается именно так — вопросы без ответов. Футболка падает на пушистый коврик под ногами, полка неудобно впивается в спину, и сидеть на стиральной машинке — удовольствие так себе. Зато под пальцами гладким шёлком чисто выбритая кожа у Криса на голове, а губы у него мятно-мягкие. Чонин задевает уши Криса — кромки горячие-горячие, как дыхание, пульсирующее во рту. Большими пальцами по густым тёмным бровям. Крис смотрит пристально и пытливо, и впервые Чонин поражается, какие огромные у него глаза с пушистыми ресницами — там потеряться можно. Прикусывать нижнюю губу Криса невыносимо сладко. Так же сладко, как проводить пальцами по гладкой коже, чтобы надавить на затылок и продлить поцелуй. Крупные ладони Криса на бёдрах приятно прохладные и напоминают пояс из брони. С тихим стоном Крис сползает всё ниже, пока не стукает глухо коленями о пол. Отчаянно цепляется за ноги Чонина, тянет за ткань, пока шнурок не поддаётся. Голубой тонкий хлопок мало что скрывает. Остаётся задержать дыхание, едва кончиками пальцев Крис касается эластичного края и плавно оттягивает резинку. Ещё немного и ещё, пока тяжёлый ствол не шлёпает Чонина по низу живота. Возбуждение невыносимое всего лишь потому, что у Чонина на ладонях горит кожа от прикосновений к гладко выбритой голове Криса. Чонин едва не сшибает проклятую полку за спиной, рывком откидываясь назад от легчайшего касания — влажным языком по головке. Крис сжимает ладонями бёдра, плавно тянет к себе и трётся кончиком носа о член. Плечами и затылком Чонин упирается в стену, думать не хочет, как до сих пор не свалился с машинки, а потом уже не до того — Крис языком ведёт по туго натянувшейся кожице на мошонке, берёт в рот яичко, настойчиво посасывает, лаская языком и сжимая с мягкостью губами, отпускает и принимается снова ловить губами. У основания члена касания ощущаются намного острее до той степени, что у Чонина плывёт всё перед глазами. Руками он отпускает надёжную опору и трогает снова и снова затылок Криса, немо умоляя о большем. Крис перебирает жёсткие курчавые волосы в паху, легонько царапает кожу ногтями и дышит на головку. Невыносимее только губы на члене, который для рта Криса слишком толстый, и языком вдоль венки. Ещё невыносимее — широкой ладонью от основания к головке и обратно. Вот ладони Криса для члена Чонина идеальны: длины пальцев как раз достаточно, чтобы только-только плотно охватить толстый ствол. Когда Крис делает это губами, у Чонина цветные пятна перед глазами плывут, а потом — дрожь в коленях, хриплое дыхание само по себе и затылком о край полки до тупой боли пополам с неудержимыми толчками. Ему надо глубже в тесное тепло, потому что щёки Криса изнутри как влажный шёлк. Чонин горит в движении и хочет гореть сильнее. Крис низко стонет, и стон вибрацией прокатывается по члену от головки до паха в один миг, чтобы взорваться внутри Чонина, рассыпаться по телу снопом искр и прибавить скорость. Под ладонью — капли пота на выбритой коже. Чонин чувствует, как напрягаются мышцы, когда Крис уверенно двигает головой и берёт член глубже. Слишком хорошо становится всё лучше. Крис комкает в руках складки ткани, но не останавливается и не пытается остановить Чонина, позволяет Чонину разгоняться до предела и уходить за предел. На резких толчках хрипит, но послушно подставляется, успевая тронуть твёрдый ствол во рту языком. Чонин ничего не может поделать с собственными руками — тянет Криса за голову всё ближе. Невозможно разобрать, что приятнее, — прикасаться и чувствовать под ладонями гладко выбритую кожу на затылке или толкаться всё глубже и быстрее, чтобы горячие губы Криса тугим кольцом вокруг члена — и до самого основания. Крис не отстраняется даже тогда, когда стоило бы, — Чонин это помнит. Смутно, но помнит. Собственный долгий стон звучит в ушах целую вечность и теряется в отголосках сбитого дыхания даже тогда, когда оргазм тает в красках возвращающейся неохотно реальности под шум льющейся в ванну воды. У Криса губы яркие-яркие, на скулах розовые пятна, а руки дрожат, пока он стягивает штаны с бельём с голеней и лодыжек Чонина. Ладонью приглаживает густые волоски и неохотно отпускает, разрешая наконец Чонину встать под струи и обмыться. Ни слова больше — их и не было. Крис не рвётся дальше дивана и не пытается попасть в постель Чонина. Как будто ничего не случилось. Непринуждённый завтрак из подгоревших тостов и пары чашек чая, несколько обедов в привычное время в кафе, снова тренировки и всё как всегда. Почти как всегда. Чонин просто не считает бессонные ночи и никому не нужные мысли. Даже не удивляется провалам на тренировках, когда бессонница и неутолённые желания напоминают о себе болью и обидой. Ещё обиднее, потому что на тренировку через неделю приходит Крис и видит сплошные неудачи. Чонин не хочет начинать новые отношения, но устоять перед пристальным взглядом Криса поистине невозможно. Так и тянет выпить всю эту страсть, выжечь и зажечь снова. Залечить трещины на сердце. Крис ему необходим как воздух для дыхания. Он унимает боль и залечивает даже крошечные невидимые ранки. Крис идеально подходит Чонину таким, какой он есть. Все неровности, все выступы и уголки — кусочек мозаики, гармонично вписывающийся в узор вселенной Чонина. Они похожи и отличаются в той самой точно выверенной степени, когда безупречно друг с другом совпадают и воплощают вместе цельное единство. Чонин жалеет лишь об одном — он встретил Криса позже, чем хотелось бы. Случись это раньше, и им было бы проще. В раздевалке они остаются последними, но теперь мазь втирает в плечо уже Чонину Крис. Глупо совершенно, потому что Чонину ещё надо в душ — смыть пот и усталость. С первым выйдет отлично, со вторым — чёрта с два. Но Крис всё равно втирает мазь, зная, что Чонин её смоет, и втирать придётся потом снова. Сил на удивление не остаётся, когда в душ попадает и Крис. Просто трогает под льющейся сверху водой плечи Чонина. Молчит, когда Чонин в ответ трогает его. На сей раз Чонину отлично видно возбуждение Криса. Всего шаг нужен, чтобы соприкоснуться членами и поддаться. Почему нет? Всё сложно, но при желании ведь можно упростить. Чонин упрощает. Он прикрывает глаза — Крис запускает пальцы в его мокрые волосы. А у Чонина под пальцами — гладкий затылок, губами он касается приоткрытых губ Криса. На них вкус воды, а между ними так удобно провести языком, чтобы потом скользнуть внутрь. Он уже был здесь и ему нравится здесь сейчас. Поцелуи похожи на разгорающееся из тлеющих углей пламя. У них обоих загрубевшая кожа на широких ладонях, и это разрушает любые границы, едва они сжимают члены друг друга. Трутся с растущей настойчивостью, толкаются между ладонями, прижимаются скользкими от воды телами и целуются снова и снова. Дышат под струями воды поцелуями и хриплым дыханием друг друга. Вода смывает со смуглой кожи Чонина белёсые потёки, пока он держится за плечи Криса, вбивается в тесный кулак и ищет губы Криса. Чувствует на боку цепкую ладонь. Крис гладит его бедро, проводит пальцами по спине, продолжая сжимать член в правой руке. Лижет в губы, трогает языком уголок рта, ловит выдохи и смотрит, смотрит, смотрит — без устали смотрит. Смотрит даже тогда, когда растирает ладонью по бёдрам сперму Чонина. Это должно смущать, наверное, но Чонин не может отвести взгляд. Ему хочется видеть, как Крис смотрит на него. Ему хочется, чтобы Крис смотрел на него. Что хуже, Чонин хочет Криса себе, но это вряд ли правильно. Чонин помнит боль, когда вселенная неизбежно ломается, и точно знает, что с Крисом будет больнее. Намного. Навсегда. Можно не пережить и сдохнуть нахер. Вселенная крутится по заданным условным параметрам, когда до соревнований полгода, а Чонин морально измотан настолько, что решает откусить и попробовать, потому что ничего не проходит, а больно уже всё равно, ведь Криса у него нет. — Зачем ты это сделал? Крис уже привычно составил ему компанию по пути домой после тренировки. Теперь же они стоят у того самого крыльца, где подрались из-за Чанёля, и Крис утыкается подбородком в меховой ворот зимней куртки. Смотрит из-под нахмуренных бровей. Глаза крупные и выразительные под пушистыми ресницами, на бритой голове тёмная шапка, слегка присыпанная снегом, в руках снятые перчатки, а длинные пальцы почти синие от холода. Левая ладонь обмотана бинтом — мячом прилетело, дело обычное. — Из-за глупости. Сначала. Потом... не мог иначе. Если ты не против, я останусь у тебя? Чонин не против, и Крис остаётся. Оба знают, что будет дальше, но не знают, как именно будет. Диван выглядит сиротливо без скатки с простынёй, подушкой и одеялом, а вот на кровати чистое постельное. На фоне белой простыни Чонин видит Криса полностью нагим и жадно рассматривает с искренним любопытством. Крис большой — на всю кровать почти в длину. Бёдра у него крепкие, и Чонин рядом с ним кажется жутко худым. Зато между бёдер Криса уютно и жарко. Для него Крис раскрывается идеально, позволяя легко проскользнуть между длинных ног и притереться к паху. Чонину впервые так сильно хочется прикасаться, трогать, водить ладонями и губами по прохладной коже, лаская лиловые пятна. Синяков у обоих всегда хватает — побочный эффект спорта. Но Чонину раньше не хотелось синяки зацеловать. Теперь — хочется. Крис большой, и Чонин с удовольствием зарылся бы в него, как в тёплое одеяло. Чонину невыносимо хорошо только от осознания, насколько Крис большой и весь — для него. Руки дрожат, едва он трогает ладонями грудь Криса. Пальцы сводит от неудержимого желания взять сразу и везде. Он хочет безраздельно владеть каждым крошечным кусочком Криса. Сгрести всего Криса разом и себе забрать. Физически сделать подобное попросту невозможно, но от осознания этой невозможности Чонину ещё сильнее хочется сгрести Криса и забрать себе. Хочется невыносимо до одержимости. Чонин хочет, и это желание сводит его с ума. Он напоминает самому себе безумца, что пытается получить бескрайнее море в личную собственность и черпает воду ведёрком в бесплодных стараниях осуществить невыполнимое. От Криса пахнет мылом и шампунем, а лежать на нём — одно сплошное удовольствие. Он красивый и тихий, всё так же пристально смотрит из-под пушистых ресниц. Спокойный и безмятежный. Он по-прежнему похож на капризное и непредсказуемое море. Чонин с тихим стоном вжимается в Криса всем телом и обнимает крепко-крепко. Жмурится от лёгких поцелуев в шею, вскидывает подбородок, разрешая Крису вылизывать ямочку меж ключицами и сами ключицы. Сдерживаемая страсть Криса, спрятанная за стеной спокойствия, пленяет. Чонин любит страсть — она сжигает его полностью. Взаимная страсть сводит его с ума. Крис горит иначе, но Чонину нравится — это ни на что не похоже. Крис отвечает на его поцелуи с достойным пылом, и Чонин позволяет ему больше, чем всем прочим. Позволяет уложить себя на матрас, гладить, целовать, смотреть и любоваться. Он позволяет Крису это и позволяет себе забыться, насладиться прикосновениями. Он позволяет Крису видеть это, видеть, какое удовольствие он испытывает, когда плывёт в личном море. Быть может, Крис даже не догадывается, что обычно Чонин так не поступает. Обычно Чонин не любит, когда его трогают и изучают прикосновениями. Обычно Чонин трогает сам, сгорая в собственном пламени. Но длинные пальцы Криса поверх смуглой кожи — слишком красиво и чувственно, чтобы Чонин мог это запретить. У него стоит только от вида пальцев Криса и едва ощутимых касаний. Стоит и того крепче от мысли, что Крису в удовольствие чуть сжимать твёрдые мышцы на боках пальцами и легонько разминать, оглаживать ладонями. Крис целует его в шею, тяжело дышит и обхватывает член. Вот это уже слишком — невозможно вынести. Чонин толкает Криса, опрокидывает на спину и падает сверху. Жадно ведёт руками по большому и тёплому, ощупывает бёдра, притирается между и накрывает ладонями ягодицы. Пальцем обводит плотно сжатое отверстие, ласкает подушечкой крошечные складочки и надавливает мягко. Ровно настолько надавливает, чтобы Крис откинул голову назад и немного выгнулся под ним, поёрзал. Со смазкой протолкнуть палец легче. Чонин наваливается на Криса сильнее, прикусывает мочку, губами тянет за серьгу и массирует гладкие стенки внутри пальцем. Перед глазами тёмные пятна от безумного желания войти в Криса прямо сейчас. Член стоит так каменно, что вот-вот взорвётся от переизбытка возбуждения, а Крис не упрекает за отсутствие защиты. Сил нет, и Чонин просовывает между тугими краями два пальца, чтобы разогреть поскорее. Разминает и трёт. Крис подрагивает под ним, сжимает ногами крепче и смотрит. Крис всегда смотрит прямо и внимательно, словно Чонин — целая вселенная перед ним. Эта мысль ошеломляет своей откровенностью и обнажённостью. Невольно Чонин проталкивает пальцы глубже, раздвигая ими мышцы внутри и раздевая чувства во взгляде Криса полностью. Голое желание ослепляет, а страсть Криса похожа на стену поглощающего всё на своём пути пламени. Зажжённая спичка летит в океан бензина снова. Тугие стенки охватывают член так плотно, что Чонин тихо рычит от сокрушительного удовольствия. Вставляет глубже, с головой окунается в жар тела Криса. Весь дрожит сам от смыкающейся вокруг члена узости и чувствует ответную дрожь Криса. Рычание теряется в стонах на первых пробных толчках. Крис обнимает его и с пылом принимает в себя. Чонин — танцующее безумие в жадных объятиях, и желание Криса получить ещё больше заставляет сжигать мосты. Чонин влипает в Криса будто с разбега, нетерпеливо толкается в глупой надежде нырнуть в это море и добраться до самого дна. Между их телами — твёрдый член Криса, плёнка пота, жар и частые шлепки. Есть что-то ещё, но нет сил искать ответ. Даже сейчас Чонин и Крис настолько подходят друг другу, что сопротивляться этому невозможно. Их как будто ещё на стадии проектирования где-то на небе подогнали друг к другу идеально настолько, что их тела соединяются безупречно. Чонин дрожит весь от захлёстывающего восторга — настолько естественно Крис принимает его в себя. Крис слабо дёргает руками, а Чонин надёжно держит за запястья, тогда Крис плотнее прижимает колени к его бокам и подаётся навстречу толчку. Хриплый стон тает на губах, но новый звучит сразу после шлепка, вынуждает Чонина возвращаться опять и опять, вжиматься бёдрами, прилипать влажной кожей к коже и стискивать запястья Криса всё сильнее, чтобы цепляться за реальность. Жаром стегает по спине, обжигает вдоль позвоночника, словно вот-вот из-под кожи вырвутся на свободу крылья, которые нужно расправить. Чонин получил всего Криса, но Криса ему всё равно мало, нужно больше прямо сейчас, ещё больше. Ему нужно так много Криса, чтобы выгравировать всего себя внутри и навсегда. Ему мало стонов, в которых срывающимся шёпотом — его имя. Ему мало желанной податливости и обнимающей силы. Ему мало зацелованных губ и трепета разогретых стенок вокруг пульсирующего члена. Ему мало страсти Криса в ответ — он готов забрать всё, чтобы вернуть в два раза больше и остаться в Крисе совсем. Он вновь и вновь скользит членом меж сжимающих его мышц и может только молить о бесконечности движения, потому что даже это как оргазм. Крис отзывается на каждый толчок всем телом с откровенным пылом, всем существом стремится навстречу сам с обнажённой страстью в каждой чёрточке лица и не пытается эту страсть от Чонина спрятать. Взаимная и откровенная жажда близости окрыляет Чонина ещё сильнее. Взгляд Криса плавит и жжёт, снова и снова стегает по спине жаром и превращает кровь в жилах в пламя. Взгляд Криса приказывает зажечь и сжечь, и отказать Чонин не может. Просто не может и не хочет. Он хочет Криса и согласен на всё. Он безостановочно толкается и ныряет в страсть Криса с головой. Берёт и берёт, пока позволяют брать и наслаждаться. Кровать поскрипывает и ходит ходуном. Даже стоны сменяются шумным и частым хриплым дыханием под шорох мнущихся простыней и отрывистый ритм глухих хлопков, с которыми Чонин ударяет членом между тугими мышцами, стремясь внутрь без конца. Останавливаться он не хочет вообще. Валять себя по кровати Крис не разрешает. Они сражаются за каждую смену положения всерьёз. Крису нравится то, что Чонин делает, но подчинить себя он не позволяет. Короткая схватка заканчивается тем, что Чонин плюхается спиной на смятые простыни, уже слегка влажные от пота Криса. Он рычит и брыкается, но Крис вжимает его собой в матрас и заглушает рычание поцелуем. Целует до тех пор, пока Чонин не начинает непроизвольно гладить ладонями по шее и чисто выбритой коже на затылке. Чонин уже не внутри Криса, но член всё такой же крепкий и толстый. Чонин пачкает живот Криса смазкой, твёрдо упираясь головкой и порываясь вскинуться. Вскинуться Крис не даёт — крепко держит и сжимает коленями бёдра. Продолжает удерживать Чонина, но немного сдвигается и приподнимается. Чонина дугой выгибает, едва он задевает членом жаркую промежность Криса. С хриплым стоном он вскидывается в попытке втолкнуть в Криса хотя бы головку, но лишь трётся стволом между ягодиц. Крис не отпускает и издевается. Ему определённо нравится смотреть на старания Чонина вновь соединиться телами, ему нравится видеть желание, ему нравится, что Чонин так сильно хочет и ничего не может с этим сделать. Крис наслаждается собственной властью и заставляет выучить простое правило: он даст, потому что хочет сам, но взять без спроса и без его разрешения Чонин не сможет. Как будто Чонину это надо... Чонин хочет, чтобы Крис приходил к нему сам, сам отдавался, сам хотел так же сильно, как хочет Чонин. Чонин хочет, чтобы Крис умирал от желания отдаться именно ему и только ему. Чтобы ничто на свете не могло Криса удовлетворить, чтобы только Чонин мог брать Криса и топить в экстазе с головой. Крис смотрит пристально, медленно убирает одну руку с груди, удерживая Чонина теперь только левой, обхватывает пальцами крепкий член. Чонин хрипло выдыхает и плотно смыкает веки, толкается в кулак на голых инстинктах. Крис сжимает член сильнее, но от этого Чонин возбуждается только больше. — Нихрена себе... — почти неразборчиво шепчет Крис. — Так сильно хочешь трахнуть меня? Больше жизни, но на слова Чонин не способен. Да и какие слова вообще, если Крис медленно и осторожно усаживается прямо Чонину на член? Пока Чонин по кусочку собирает себя, выкарабкиваясь из плена опьяняющего восторга, и пытается осознать, что Крис сам опустился на член до предела, его фиксируют на матрасе снова обеими руками. Крис держит крепко и надёжно, сдавливает ещё и коленями, не разрешая двигаться. Смотрит из-под пушистых ресниц. Чонин у него внутри, излом бровей выдаёт, как именно Крис его чувствует в себе и как ему это нравится, но Крис не отпускает. Держит. Закусив нижнюю губу, осторожно ёрзает бёдрами прямо по Чонину, сводит с ума касаниями влажных и горячих ягодиц, сладко-желанных ягодиц. Опускается на бёдра Чонина совсем, до упора. Прижимается ягодицами вплотную. Чонин обессиленно рычит, запрокинув голову. Теряет реальность от жара ягодиц на себе и обжигающей пульсации вокруг члена, погружённого в Криса полностью. Крис ещё и приподнимается, а потом с силой насаживается, бьётся ягодицами о напряжённые бёдра Чонина. Делает всё это Крис ещё и ещё, делает мучительно медленно. Не разрешает Чонину вмешиваться, сжимает крепко и опять жёстко насаживается до конца. Чонин облизывает губы, жадно следит за каждым движением Криса, смотрит, как на ногах под кожей проступают мышцы, когда Крис приподнимается опять. У Криса по шее и груди пот струится, дышит он прерывисто, взгляд мутный. Крис медлит, оставляя в себе лишь головку члена, потом немного покачивается, ещё чуть приподнимается и сам трётся горячими расслабленными краями о головку, а затем вновь насаживается с непоколебимой уверенностью. Откидывает голову с хриплым выдохом, показывает напряжённые мышцы на открытой шее, безупречные ключицы в пятнах от засосов. На вздымающейся на вдохе груди два ярких пятна — тугие вершинки торчат, а ареолы сосков заметно припухли. Чонин рвётся вверх — губы жжёт желанием припасть к груди Криса несдержанными поцелуями, облизать всё это великолепие, вылизать и попробовать на вкус. Новый облом, а Крис неумолимо дразнит собой и насаживается на член чуточку чаще. Чонин рычит уже с яростью. Он хочет больше, да и Крис выглядит так, что у Чонина сразу извержение вулкана, цунами и конец света в крови. От гладко обритой головы до тяжело покачивающегося члена в паху, от страсти и удовольствия на лице до растянутых Чонином краёв между влажных ягодиц — всё Чонин хочет прямо сейчас себе. Облом, потому что Крис держит всё равно и не отпускает. Но хотя бы двигается чаще и быстрее — немного, но полегче терпеть бурю в крови. Чонин бесстыже любуется Крисом, у него стоит даже от вида Криса, а не только от всего остального. Крис упрямо продолжает на Чонине кататься. Рывками приподнимается и жёстко опускается на член. Часто шлёпает ягодицами по бёдрам и насаживается всё так же плотно и глубоко. Капли пота ползут по лицу и груди, ему трудно — ноги наверняка уже устали от нагрузки, но он не останавливается и держит неизменно крепко. Снова откидывает голову, опустившись на член. Дышит громко и хрипло, пытается удержать в себе глухой стон, подрагивает всем телом. Почуяв слабину, Чонин без раздумий безжалостно перехватывает инициативу. Взвивается, опрокидывает, ловит ослабевшие руки, тихо рычит с угрозой — ещё немного, и он просто станет пациентом в клинике для душевнобольных, если не получит возможность унять жажду движения, от которой жилы будто узлами стягивает под кожей. Утихомирить Криса непросто, но у Чонина получается уткнуть Криса лицом в складки простыни, цепко взяться за бёдра и с блаженным выдохом заполнить в одно движение членом. Чонин одержимо мнёт покрасневшие ягодицы, тянет за бёдра к себе и непрерывно толкается в жаркую узость. Чувствует, как Крис сжимается на члене, сходит с ума опять и бешено бьётся внутрь, обжигая бесконечными шлепками ягодицы. Мешает Крису вскинуться, надавливает на спину ладонью, заставляя наклоняться сильнее, приподнимать бёдра выше и снова утыкаться лицом в складки простыни. Чонин не пытается притормозить себя — берёт с ошеломляющей скоростью, старается лишь входить до конца, чтобы ненароком не довести Криса до оргазма раньше, чем хотелось бы. Приходится заодно и поймать Криса за руки и удерживать их у Криса за спиной, чтобы кое-кто под шумок с членом не игрался. Крис возмущённо стонет, но тут же прогибается в поясе сильнее от нового безжалостного толчка. Чонин сжимает его запястья с силой, до синяков, мстительно держит и не отпускает, заставляет гореть и гореть — до приглушённых и бесконечных «да» срывающимся низким голосом. Полный желания голос Криса — личное проклятие Чонина, по вине которого он почти не может думать связно. Вместе с Крисом они едва не рвут ленту на финише, и Чонин не представляет, как ему удаётся остановиться, чтобы сделать передышку. Это круто, но он хочет ещё больше. Он хочет потрогать Криса и хотя бы добраться до влажной от пота кожи на спине, чтобы и там безнаказанно пометить жадными поцелуями. Крис всем телом дрожит, цепляется длинными пальцами за складки простыни, хрипло дышит, пока Чонин ведёт языком по коже на шее и перебирается выше, чтобы облизать кожу на затылке. Трётся губами и снова проводит языком по гладко выбритой коже на голове, осторожно тянет Криса за плечо и переворачивает на спину. У Криса и руки дрожат, когда он обнимает прильнувшего к нему Чонина. Вершинки припухших сосков всё ещё торчат и нагло соблазняют. У Чонина слюна в уголке рта, а губы горят. С тихими стонами он целует и покусывает сосок. Это за пределами вообще всего, но ему по-прежнему мало и надо больше. До понимания, что Криса ему просто не хватит никогда. Это желание так и останется неутолимым. Сколько бы Чонин ни пытался, насытиться Крисом будет невозможно. Крис молча раздвигает ноги с предельно ясным намерением и крепче обнимает Чонина. Взгляд у него безумный совершенно с искорками непонятной боли на фоне. Едва уловимо, но Чонин в недоумении замирает, вжавшись бёдрами в пах. Смотрит вопросительно, слушает сбитое тяжёлое дыхание, пытается не дышать сам. Крис ёрзает под ним в нетерпении и сердито хрипит: — Ни разу не кончал ещё... Продолжение взбешённого Чонина не интересует, потому что он намерен опровергнуть начало. У него Крис кончит ещё как. Ему наплевать, был кто-то у Криса или не было. Это всё — ничто, потому что так, как с ним, Крису ни с кем не будет. Потому что никто другой не увидит Криса таким, каким его видит Чонин. Чонину необходимо море, это его море, и только Чонин знает, что с этим морем делать. Он держит море в руках, сжимает бёдра, раздвигает ягодицы и волнует море до самых тёмных глубин сокрушительными толчками, вызывая шторм и цунами. Колебания земной тверди для моря не проходят бесследно — нерушимый закон бытия. Крис хватает воздух широко раскрытым ртом, в уголке блестит слюна. Его ладони скользят по мокрой от пота напряжённой спине Чонина. Он задыхается, его трясёт крупно, он как будто весь сжимается внутри и дёргает Чонина на себя. Кончает с громким стоном, пачкая их обоих струйками липкой спермы, а потом с силой обнимает Чонина и держит, принимая в себя финальные рывки и потерявшуюся в блаженстве душу. Оргазм не отпускает долго, и Чонин полон удовлетворения — Крис еле дышит, дрожит под ним и всё ещё с острой чувственностью реагирует на всё. Кончиком пальца по припухшим губам — и Крис потерянно замирает, смотрит с трогательной беспомощностью, тает в поцелуе. Обессиленно прикрывает глаза, тогда лишь слабая дрожь пушистых ресниц выдаёт, как ему нравятся губы Чонина на проколотой мочке. Чонин засыпает на Крисе, нежась от лёгких поцелуев в висок и скулу, а просыпается в одиночестве, потому что окно распахнуто, и морозный ветер кусает за плечи. На часах семь утра, пол холодный, но в комнате всё ещё отчётливо пахнет страстью и сексом, а простыни липнут к телу, хотя ни единого напоминания о Крисе не осталось. Даже в прихожей нет намёков на влажные пятна от растаявшего снега там, где стояли ботинки Криса. Недоумение зашкаливает, но срываться, собираться и мчаться на поиски Криса на рассвете кажется глупым. Очень хочется, потому что это же Крис, и Чонин надеется видеть его каждое утро в своей постели, но... Но Крис с вредным характером, Чонин знает и помнит, только не понимает, что случилось, и почему Крис так внезапно испарился. Чонин спускается в кафе университета на обед, предвкушая неминуемую встречу с Крисом, как обычно. Ленится завязать распустившийся шнурок на ботинке, решает дойти до стола и завязать уж там. Увидеть Криса хочется так сильно, что сейчас не до мелочей. Крис сидит за их столиком с Чанёлем, ловит взгляд Чонина, сжимает подбородок Чанёля пальцами и развязно целует. Потом небрежно принимает пять банкнот, суёт в карман и словно забывает о существовании Чонина. Чонин смотрит, как оба уходят, сжимает кулаки и наконец всё понимает правильно. Хотя это неважно, ведь он не ошибся — это больно. Больнее, чем представлялось. Намного. Навсегда. Быть может, точно так же больно, как было Чанёлю. Ведь это Чонин тогда понял, почему ничего не выйдет, а Чанёль — нет. Но теперь всё не так. Теперь Чонин тоже не понимает, почему? Это Крису просто, потому что он ничего и не ждал, а хотел, как видно, лишь причинить боль. Но Чонин — ждал. Отмерев, он кидается следом. Ловит взглядом яркую куртку в толпе, перепрыгивает через ступеньки, пока не скатывается почти к основанию лестницы, больно рассадив колено. Проклятый шнурок, а яркого пятна в толпе больше не видно. Колено подгибается от боли, и побежать уже никак. Чонин озирается и ищет Криса взглядом, но тщетно. Вселенная крутится по заданным условным параметрам дальше. Тренировки и соревнования, а к боли можно привыкнуть, оказывается. Чанёль побитым псом ходит за весельчаком-первокурсником. Что удивительно — трезвым побитым псом. Немного позднее Чонину уже ни до чего нет дела — один из кошмаров случается наяву: нога в гипсе, неловкий тренер, неловкие слова, извещение в строгом конверте, прерванное обучение и никаких соревнований в перспективе. Все думают, что он сломался, но Чонин всегда знал, какие грани есть у спорта. Он слишком упрям, чтобы сдаться. Он заучивает наизусть собственные снимки, чтобы разобраться в проблеме и осознать — это правда. Соревнований в этой жизни для него уже не будет. Чонину нужен перерыв, чтобы подумать. Проще всего обвинить во всём Криса, но Чонин не хочет. Он сам знал правила. Он сам проявил неосторожность и поплатился. Но увидеть Криса — хочется, и Чонин всячески откладывает отъезд, оттягивает сколько может. Ему необходимо море. Его море, которому сейчас он даже предательство простит. К нему не приходит никто, а в углу палаты стоят костыли, до которых пока невозможно добраться. К Чонину не приходят «друзья», Чанёль не приходит. Никто. Бывшую команду Чонин и не ждёт — знает, что они рады, потому что Чонин теперь не стоит у них на пути. Он больше не гордость тренера. О нём просто все забывают. Даже вселенная. У Чонина есть только билет на Чечжу, дом тётки у побережья, ненавистные костыли и рекомендации врачей. Но что будет после полного восстановления, никто не знает — даже сам Чонин. В тесной комнате в чужом доме горы книг. Солёный воздух, шелест дождя за стеной и шорох страниц. Боль раздирает когтями изнутри, но не может выбраться из плена плоти и сбежать от Чонина. Ему не хватает пристального взгляда из-под густых бровей, тёплого молчания или громкого смеха, когда красиво запрокинутая голова и хищная улыбка. Нет ничего, за что можно ухватиться. Нет ничего, что сейчас кажется таким необходимым. Утрачено всё абсолютно. Течение сносит, сбивает с ног, ломает костыли. Да и прятаться в страницах долго не выходит — тело жаждет движения, но возможности пока ограничены настолько, что Чонину хочется прекратить собственные мучения любым способом. Ограниченность в движении — худшая пытка из существующих для Чонина. Вселенная больше не крутится по заданным условным параметрам, потому что её уже нет. Цепочка случайностей и один распустившийся шнурок просто выбрасывают Чонина за пределы вселенной, как никому не нужный мусор без будущего и без цели. Он уже мёртв для всех, и велика ли беда, что тело дышит? Злые слёзы в уголках глаз, разбитые в кровь руки, сломанные костыли и глухая ярость волной. Каждое утро без костылей как изощрённая пытка, когда желание уйти как можно дальше невыполнимо, и приходится каждый раз почти ползти обратно, чтобы поесть, поспать, а на рассвете снова постараться уйти насовсем. Железное упрямство давит танком встревоженного врача и испуганных родственников. Нога без гипса ноет и плохо слушается, но, стискивая зубы, Чонин чаще и чаще наступает на неё без капли жалости к самому себе. Нахер жалость. Пусть невыносимо больно и хочется орать в голос от пронизывающей рези в ступне и голени, но он будет ходить и даже бегать. Каждое утро длиннее на несколько метров. Мучения невыразимы, но Чонин считает шаги. Каждый лишний — компенсация мучений. Он перестаёт воспринимать всё вокруг вообще — реальность сводится к шагам и их количеству. Только шаги имеют значение. Шаги и поставленная цель. Эта цель маленькая и крошечная на фоне общего плана, но любой путь начинается с первого шага. Наступает утро, когда Чонин тащит с собой свёрнутую палатку. Наступает вечер, когда он не возвращается домой и ночует под звёздным небом. Тогда впервые после долгого перерыва Чонин обретает спокойствие и уже терпеливо ждёт тот день, когда ходьба сменится бегом. Нога внутри не вся настоящая и прежняя, но мышцы — родные. Чонин упрямо бегает и выбирает тропы сложнее и сложнее. Ищет путь, как подземный родник, который однажды непременно пробьёт себе выход на поверхность. Её зовут Ханыль. Она маленькая и ловкая, выращивает лошадей. Ветеринар. Она старше Чонина на четыре года, но это никого не смущает. Она носит в сумке неизменную бутылку с водой и часами слушает придуманные истории. Её искренние впечатления на каждом кусочке истории для Чонина бесценны, и мир играет красками на гранях, обретая всё больший смысл. Почти как раньше. Ханыль первая читает рассказы Чонина о море. Море ничего не значит. Наверное. Море — это просто море. Только море, только стихия вокруг Чонина, запертого на острове, откуда даже не хочется сбежать. Потому что некуда бежать. У Чонина уходит год на повесть о дельфинах. Её почти сразу издают, но отпраздновать не суждено. Чонину «везёт». Вселенная, похоже, почему-то очень его не любит. Ханыль проносила его фамилию без малого два месяца. Несчастный случай во время верховой прогулки. Чонин не успел даже попрощаться — Ханыль раздавило грудную клетку крупом лошади, и она умерла до того, как её доставили домой. Цепляться за привычки глупо, но что делать, если больше ничего не осталось? Каждое утро у Чонина дорога в восемь километров бегом, контрастный душ, массаж для ноги и работа до трёх, когда он пишет по заказам. После трёх он пишет для себя, а по вечерам снова восемь километров бегом и сотни, и сотни слов, пока есть желание их писать и складывать в фразы. Собственный дом на побережье лучше квартиры. В нём одиноко и пусто, в тенях у стен призрачными отблесками память о звонком смехе Ханыль, но это лучше назойливой родни. Чонин засыпает под песни прибоя и просыпается под них. Ему море даже снится. Только море. В его жизни мелькают люди, словно падающие звёзды после заката. Они не так уж и плохи, но даже Ханыль походила на падающую звезду, так и не орошённую слезами. Чонин как будто разучился чувствовать полноценно за это время. Словно половина чувств в нём умерла или впала в спячку. Словно боль их покорёжила. Однажды Чонин случайно попадает на концерт и видит Чанёля на сцене. Чанёль кажется взрослее и счастливым. Чонин далёк от сплетен и пересудов, но он видит, как Чанёль смотрит на вокалиста группы, замечает, как Чанёль касается чужой руки и как улыбается. Похоже, у Чанёля жизнь наладилась, и это радует. Чонин уходит после окончания концерта, так и не попавшись Чанёлю на глаза. Незачем ворошить прошлое, тем более, если Чанёль сейчас счастлив. Чанёль заслужил. Летом Чонину дарят жеребёнка с белым пятнышком на лбу. Ханун, брат Ханыль, учит его ухаживать за питомцем, а скоро — ездить верхом. К следующей зиме Чонин заканчивает историю о жокее и изнанке жизни ипподрома. Бестселлер в красочной обложке, высокие рейтинги, утомительная шумиха и множество предложений, от которых у Чонина болит голова. — Если не хочешь заниматься этими вопросами сам, обзаведись агентом, — советуют все одно и то же. — Расторопный малый займётся рутиной и выгодой вместо тебя. Чонин соглашается, потому что покидать дом у побережья неохота, да и не бросать же Звёздочку. Восемь километров утром, ранний чай на веранде, собеседование с кандидатом, работа, обед, слова для души и вечерний заезд на Звёздочке. У Чонина снова появилась вселенная — своя. Вселенная крутится по заданным им параметрам, пока не спотыкается в очередной вечер о море. На столе лежит распечатанная глава для доработки, в доме ни души, а Звёздочка мчится по высокой траве на холмах. Чонин натягивает поводья, приметив свет фар у ворот внизу. Вечер светлый, может, и примерещилось? Нет. Маленький вездеход бодро выруливает из-за зелени и подкатывает к крыльцу. Чонин гостей не ждёт, а собеседования проходят по утрам, но вездеход стоит у крыльца и уезжать не собирается. Спускаться с холма в обход — три минуты галопом. Звёздочка радостно несётся домой, стелется под седлом. Перестук копыт теряется в густой листве и шёпоте ветра. В конюшне сумрачно, но Чонин и Звёздочка знают дорогу — найдут и с закрытыми глазами. Позаботившись о Звёздочке, Чонин толкает дверь конюшни плечом. Гость сидит на ступеньке крыльца, и Чонин спотыкается о море, плещущееся в крупных глазах под нахмуренными густыми бровями. Всё повторяется. Крис точно так же поднимается со ступеньки, как и несколько лет назад. Только голова у него уже не обрита, а с почти львиной гривой. Ветер небрежно играет со светлыми прядями. — Ну здравствуй. tbc я дрочу дописываю вторую часть. Честно.