Марафон Днюх (и не только)

      В этот день Хаширама перекладывает обязанности Хокаге на плечи младшего брата. Встаёт затемно, собирает только самое необходимое и уходит, не оборачиваясь, хоть и чувствует взгляды Мито и Тобирамы. Через всю Коноху, к горе Каге, чтобы встретить солнце на рассвете и проводить к обратной стороне горизонта.       Селение молчит, спит, быть может — видит сны. И надеется — приятные. Холодно, но снега нет. Перестал радовать с тех пор, как пламя погасло. Совпадение? Хаширама не размышлял.       Он подходит к самому краю, садится и дышит. Глубоко, так, чтобы кольнуло, скрутило, согнуло пополам. Чтобы боль прошибла наконец тело и пробудила ото сна длинною в год. Медленный вдох, и столь же медленный выдох. Свиток ложится в ладонь, после — на землю по левую сторону. Пальцы по памяти складывают печати, и содержимое разворачивается скромным пайком — два бенто, саке, две масу и катана — та самая, что пронзила сердце друга со спины. Сражение в Долине Завершения часто мелькает перед глазами. Разговор, что и разговором не назвать, стучит в висках, вызывая жуткие мигрени. Хаширама помнит — каждое слово, техники и связки. Он пытался вразумить друга. Спрашивается — зачем? Этим только подливал масло в огонь, словно Учиха безумен. Не безумен, скорее — обижен, оскорблён.       Компромиссы — этого ли хотел Мадара? Быть может — понимания, поддержку? Хаширама не умеет договариваться, не ищет доводов, аргументов, потому что свято верит — прав. Идиот.       В мельчайших подробностях последние секунды боя, и сталь нанизывает сердце друга, лишая жизни, его — возможности — переубедить, свести разногласия к минимуму — решить проблему, что спустя столько лет и не проблема вовсе.       Хаширама разливает саке в масу, чуть больше другу, меньше — себе. Ставит по правую руку, на то место, где частенько сидел Мадара. Смотрит вдаль и — пьёт. Представляет, что друг рядом, пьёт и точно также разглядывает даль, горизонт, лес. Поначалу было трудно даже смотреть в сторону горы, не то, что часами сидеть на вершине, пялясь в никуда. Не забылось, нет, возможно — свыклось.       Хаширама чувствует его — в дуновении ветра, в лучах солнца, в ливне. Слышит голос, когда бессонными ночами прогуливается по излюбленному полигону, который возводился исключительно для тренировок сильнейших. Ловушки, жуткие твари, растения-людоеды, всё ради того, чтобы вкусить опасность, имитировать бой насмерть. Ведь обычного спарринга не хватало — не разгонял адреналин, и сердце не пускало в пляс. Сейчас это место носит величественное — Лес Смерти, а когда-то простое — гадюшник. Мадара умел давать название, одно только — Конохагакуре — чего стоит.       Улыбка — вымученная, болезненная, застывает на лице перекошенной гримасой. Чакра его, кажется, скользит по загривку, но то мираж, желание, что никогда не сбудется.       Хаширама касается масу, и снежинка падает в его саке. Взгляд по инерции в небо — снег. Хаширама давит всхлип, но не может проглотить единственного:       — Простил…       Вопрос ли, утверждение — так и останется тайной, подобно запретным техникам, что пополняют полки библиотеки, только в отличии от тех же техник — о ней нет упоминаний, и записей — ни одной. Всё тут, в сердце, под мощнейшими печатями.       Хаширама совсем раскис, зачах без друга-соперника. Стал пить, много пить. От былого шиноби осталась лишь пустая оболочка. Мадара ушёл в расцвете сил, а он коротает время, прикладываясь к саке. Тобирама шипит, орёт, чтобы взял себя в руки, но толку с его криков, если душа давно сгнила, совесть наплевала, а разум с остатками пепла пересёк Сандзу?       Одинокая слеза срывается со скулы, саке сладостью обволакивает губы, язык.       Подожди ещё немного, совсем скоро мы встретимся.       — С Днём Рождения, друг…