Моя Афродита

      Мэделин утратила всякий покой. Не спала, не ела, не улыбалась. Она заставила всех о себе беспокоиться, но упрямо молчала, не давая даже намека на истину. Разве она могла сказать правду? Ее бы не поняли и осудили. Однако, сердце Мэделин искало понимания и совета. Потому, измучив тело и душу, принцесса Весперы решилась обсудить свои тревоги с подругой. Она сама пришла в покои к Урсуле, присела рядом и обратила тревожный взгляд:       — Пообещай мне, все, что я скажу, останется между нами, и не будет обсуждаться за пределами этих стен.       — О, Мэделин, ты меня пугаешь...       — Обещай!       — Я обещаю. — Урсула растеряно хлопала ресницами и вдруг, ахнув, закрыла лицо ладошками: — Неужели вы с Ямином...?!       — Ах, нет! Как ты могла подумать!       — Я, право, совсем не знаю, что думать. Ты всех избегаешь, отказываешь во встречах, и, кажется, тебе наскучило любить принца Ямина.       — Я никогда его и не любила…       — Но ты убеждала меня в обратном.       — Я любила не его, а послания.       — Если он не может сказать вслух то, что пишет на бумаге, это еще не значит...       — Все эти письма мне писал Кицилий, — прервала ее Мэделин. Урсула рассмеялась, но смущенно замолчала, когда серьезное лицо подруги не изменилось.       — Так ты не шутишь?       — Я говорила с ним… Но он отверг меня! — Мэделин стала мрачнее.       — О, слава Богу! — выдохнула Урсула. — Я всегда питала глубокое чувство уважения к Кицилию, и он оправдал мое доверие. Ни к чему тебе любовь с графом. Сама посуди, дорогая, он мог стать только любовником.       — Но я...       — Принцесса. И обязательства превыше! Не отчаивайся, Мэделин, ты обязательно повстречаешь принца, который напишет и скажет тебе не менее замечательные слова. А может и того прекраснее!       — Мне не нужен другой, — промямлила принцесса Весперы. Но, немедля осознав, насколько точно описала она то, что бушует и кричит внутри нее, подняла на Урсулу просветлевший взгляд. — Мне не нужен другой! — повторила она четко, ясно и воодушевленно. — Я поеду к нему.       — Куда ты поедешь, что за глупости? Он на войне!       — Туда и путь.       — Мне стали не понятны твои шутки, — вздохнула Урсула.       — Нет, я не шучу. Я должна сказать ему обо всем! Мы можем быть вместе. Можем! И мне не обязательно выходить замуж.       — Родители тебе не позволят.       — Но и заставить не смогут.       — Мэделин, ты говоришь как безответственная избалованная девчонка! Ты должна подарить королевству Веспер наследника, а не бастарда.       — Ты не понимаешь, если я отпущу Кицилия, то никогда не прощу себя. Я никогда не смогу быть счастлива!       — Ты это сгоряча.       — Нет, ты меня не слышишь! Скажи, если бы Максимилиан был самого низкого положения, неужели ты отказалась бы от его любви?       — Мэделин... Я хочу сказать «нет», но это безрассудство!       — Кицилий прикоснулся к моей душе, Урсула! Без него — пустота, с ним — крылья и силы.       — Дорогая, — она задумчиво опустила глаза и крепко сжала руку подруги, — пусть я во многом с тобой не согласна и не могу до конца понять, но вижу как это важно, как истинно… Как я могу помочь тебе?       — Помоги добраться до королевства Баетилос.       — Пожалуйста, одумайся! Тебе нет места на войне!       — Прошу! — жалобно протянула Мэделин и приложила руки подруги к безумствующему сердцу.       — Ты просишь меня отправить тебя на войну, в пучину горя и смерти! Нет! Мой ответ — нет!       — Урсула, мне нужна твоя помощь, чтобы исчезнуть бесследно.       — Если кто-то узнает, что я пособничала побегу... Ты понимаешь, что мы можем разрушить союз наших королевств? А если с тобой что-то случится? Королевству Тривия объявят войну!       — Урсула, никто не узнает, клянусь! Я все обдумала. Родители отправляют меня в Англию, сменить обстановку, но с корабля я сбегу. Мне только нужно, чтобы ты раздобыла платье прислуги и лошадь.       — Ты, кажется, всерьез решила следовать за ним...       — Я не могу иначе! — Мэделин чувствовала, как мечется сердце подруги в раздумьях. — Прошу, помоги.       — Знай, я не одобряю твоих решений… но помогу.       — Спасибо! — бросилась она с объятиями.       — И когда отплывает корабль?       — Завтра. Родители уже подготовили мое путешествие за море. Теперь мне нужно твое содействие.       — Хорошо, я обо всем позабочусь. Одежду тебе передадут в порту, лошадь возьмешь в трактире там же. Она будет куплена и ожидать некую, ну, скажем, Мэриан Шмидт.       — Ты замечательная, Урсула! — счастливо улыбалась принцесса.       — Мэделин, ты должна писать мне! Я хочу знать, что с тобой ничего не случилось!       — Я буду писать тебе часто, обещаю!       

*

      Соленый ветер играл лентами шляпки. Морской воздух бодрил и зазывал к пенным волнам, бескрайним горизонтам, горящим золотом и пламенем рассветам, закатам, и чарующим путешествиям. Мэделин поднялась на борт корабля, что слегка покачивался в ожидании отправления. Слуги заносили багаж. Вскоре она увидела незнакомый саквояж и, заперев дверь каюты, достала содержимое. Обещанное платье оказалось простым, но не слишком, сшитым из серой ситцевой ткани, лишенным блеска камней, страз и кружев. Мэделин достала бельевой корсет, что расшивала накануне целую ночь. Она спрятала в нем драгоценности на тот случай, если не хватит денег или ее обкрадут. Поверх корсета принцесса надела платье, что прислала Урсула, и плотную накидку. Перстни, серьги, ожерелье и бриллиантовые заколки она сложила в шкатулку и убрала в любимый сундук. Мэделин переплела волосы в простую косу, закрутила улиткой и заколола невидимками. Стерев с лица пудру и румяна, укрыв голову капюшоном, она ускользнула из каюты и, затерявшись в потоке мельтешащей прислуги разных господ, спустилась с корабля. Небольшой трактир располагался совсем рядом. Наскоро обратившись к хозяину, она получила лошадь и отправилась в неблизкий путь.       Путешествие и верховая езда открылись принцессе с новой стороны. Она узнала холодный ветер, колючий дождь, пробирающий до костей озноб, палящее солнце, жажду, усталость и тревожный сон во встречных трактирах. Казалось, погода нарочно пыталась ей не угодить. Комфортное передвижение в карете не шло ни в какое сравнение со скрипучим седлом и постоянно ноющими напряженными бедрами. К тому же принцесса никогда прежде не вставала с рассветом. Сердце вело ее вперед без права на оглядку и передышку.       На седьмой день Мэделин добралась до королевства Баетилос. В трактирах, где приходилось ночевать, она достаточно слышала о местности, на которой развернулись военные действия и, минуя города, прибыла к лагерю, что сформировался в небольшой деревеньке. Еще в лесу, как только за деревьями стало проглядываться поселение, Мэделин остановили. Рядовые, приставленные охранять границы деревеньки, отказывались пропускать принцессу и требовали покинуть местность. Имя Мэриан Шмидт, которым она могла назваться, не значило ровным счетом ничего. Потому Мэделин утверждала, что отправлена с важным посланием от матушки Кицилия Борея. После нахального обыска, когда самого послания у принцессы не нашлось, рядовые накрепко связали ее руки за спиной. Обращались с ней отнюдь не любезно, обвинили в шпионаже, но отвели в некое здание, где, будучи под стражей, она ожидала встречи с генералом. Главное, Кицилий жив.       Уже скоро за дверью послышались шаги, и знакомый бархатный голос приближался к комнате, в которой держали принцессу:       — Мэриан Шмидт? С посланием от матушки? В шпионы нынче берут идиотов?       Распахнув дверь,Кицилий встретился с васильковыми глазами и, оторопев, остановился. В голове не укладывалось, что Мэделин могла оказаться здесь.       — Освободите ее. Скорее, — приказал генерал. — Оставьте нас.       Он продолжал смотреть на нее с порога. Как будто боялся сделать шаг и проснуться. Она предстала совсем другой без блеска золота и пышных юбок. Без них она сияла ярче, манила простотой и естеством. Кицилий подступил к ней и убрал с лица выбившийся локон. Мэделин всецело отозвалась трепетом, когда его ладонь соприкоснулась с ее щекой. Сердце генерала сжалось от сладкой боли.       — Почему Вы здесь? Зачем представились Мэриан Шмидт?       — Вам известно, что Вы — причина.       — Вы не должны здесь находиться, идет война...       — Я Вас люблю! — заставила она замолчать генерала.       И не было чувства прекраснее и ужаснее, чем то, что окутало его сердце. Оно погрузило в великое счастье и острую тревогу. Разум кричал, требуя оставить принцессу Весперы мечтой, но сердце плыло в сладкой неге, и по венам растекалась блаженная радость. Не в силах противиться, Кицилий склонился к губам Мэделин. Она потянулась в ответ как цветок к солнцу. Теплые, нежные губы встретились в чувственном поцелуе. Тоненькие руки принцессы легли на широкие плечи и обвили шею генерала. Сильные ладони крепко прижали хрупкое нежное тело к широкой груди. Души слились воедино в волнительном наслаждении, сердца ликовали и тела наполнились эйфорией. Охмелев от счастья, не желая отпускать друг друга, они соприкоснулись лбами, не открывая глаз, и обдавали губы теплом разделенной любви.       Кицилий влюбился в принцессу Весперы пуще прежнего: много ли женщин, способных пойти на войну за своим мужчиной? Ее вид свидетельствовал о непростом пути, вынужденно покрытом вуалью тайны. Страшно становилось от одной мысли, что принцесса в одиночку преодолевала расстояние из чужих городов, темных лесов, широких полей. Она пришла вопреки всем запретам. Пришла и отдала свое сердце.       — Я люблю Вас! Люблю бесконечно! — прошептал Кицилий. — Вы сделали меня самым счастливым человеком на свете! — Генерал отгонял от себя привычные мысли о невозможности совместного будущего. Он хотел чувствовать безоговорочную любовь целиком.       — Не оставляйте меня больше никогда! — попросила Мэделин.       — Как прикажете, Ваше Высочество, — сладко улыбнулся Кицилий.       Воркование влюбленных не могло длиться долго, готовилось наступление, и генерал вынужденно вернулся к делам, о которых ему напомнил стук в дверь. Обговорив что-то важное с подполковником, Кицилий возвратился к принцессе:       — Я должен просить Вас вернуться в королевство Веспер. Здесь небезопасно.       — Я не оставлю Вас!       — Вы должны. Деревня расположена слишком близко к врагу. Ее могут захватить или попросту сжечь. Кто знает, как долго мы будем сражаться с королевством Тартаррус. Мне будет бесконечно тревожно знать, что Вы здесь, бок о бок с врагом.       — Я поняла Вас. Будьте покойны, я вернусь домой и буду ждать Вас каждый день, каждый час и каждую минуту.       — И я вернусь к Вам, обещаю!       Кицилий проводил Мэделин в один из домов, где она могла остаться на ночлег. Маленький, бревенчатый, без единой прислуги. Радушное семейство тепло приняло незнакомку и разделило скромный ужин. Двое маленьких детей вели себя как взрослые и с радостью помогали матушке с хлопотами. Хозяйка дома поведала Мэделин, что сейчас, когда идет война, многие женщины работают в госпитале, в том числе и она. Ее муж служит в войсках принца Ямина, но ему позволили провести время с женой перед грядущим боем.       Ночью, расположившись на узкой и жесткой кровати, принцесса ворочалась, думая о Кицилии. Ее поглотил страх. Она никак не могла отогнать мысли, что генерала могут ранить или вовсе убить. Как бы смогла она жить без него тогда? Если бы она только умела держать оружие, то непременно отправилась с Кицилием. Что вообще она могла сделать? Чем могла помочь возлюбленному и королевству Баетилос? Мэделин отыскала ответ. И как бы ни хотела сдержать данное генералу слово, твердо решила остаться здесь.       Утром Мэделин имела разговор с хозяйкой дома. Принцесса расспрашивала ее о работе в госпитале, и попросилась занять ее место и не иначе. Мэделин отдала ей, простой необразованной женщине, часть драгоценностей, уговаривая с детьми переехать подальше, на спокойные земли. Хозяйка не понимала щедрости незнакомки, что явно скрывала правду о себе, но испытывала огромную благодарность за подаренную возможность.       Кицилий и его войско ушли с рассветом, так что Мэделин свободно отыскала нужное старое протяжное здание с неприглядными и обшарпанными стенами. Внутри светлых, но угрюмых помещений царила прохлада. Суетливые женщины, что носили одинаковые однотонные платья, чепчики и фартуки, показались Мэделин слишком беспокойными. Она миновала половину здания и встретилась со старшей сестрой милосердия, Анитой, о которой говорила гостеприимная хозяйка. Девушка едва ли была старше Мэделин, однако имела медицинское образование и держалась строго. Иссиня-черные волосы аккуратно выглядывали из-под чепчика, а одежда, несмотря на всю занятость, всегда была чистой, выглаженной и накрахмаленной. В местный госпиталь Анита прибыла по поручению Его Величества.       — Значит, она вынуждена была уехать? Как невовремя! Хорошо, что позаботилась о подмене. Кем Вы, говорите, работали?       — Гувернанткой, — солгала Мэделин.       — Что ж, мужчины те же дети. Только вместо разбитых ладошек и коленок обрабатывать придется разбитые головы и жуткие раны. Готовы ли Вы к такому?       — Да, готова, — без тени сомнений отозвалась принцесса.       — Хорошо, Мэриан. Переоденьтесь и следуйте за мной.       Палаты заполнял запах людского горя, смешанный с амбре из спирта, камфары, лекарств и бинтов. Койки стояли довольно плотно, но предоставляя достаточно места, чтобы заниматься больными. Все их занимали раненные солдаты. Обширные ожоги кожи, кровоточащие раны, сломанные черепа, оторванные конечности и стоны постоянной невыносимой допекающей боли. Мэделин находилась на грани. Ей никогда не приходилось видеть подобного. И хотя наседающий ужас давил и заставлял дышать часто, едва ли позволяя пребывать в сознании и не упасть в обморок, принцесса держалась. Держалась изо всех сил, чтобы остаться в госпитале. Да, она пришла сюда, преследуя собственную цель — быть ближе к любимому, но развернувшаяся картина самоотверженной борьбы врачей и сестер за каждую человеческую жизнь, не позволила оставаться безучастной.       — Мэриан, Вы что-то бледны.       — Все в порядке, сестра Анита.       — Тогда, займемся Вашим обучением. — Она подвела ее к койке солдата, находившегося в госпитале уже несколько дней. Бинты покрывали голову и часть лица. — Для начала, помогите ему приподняться.       Мэделин повернула больного на бок, согнула его ноги и вывела вниз. Положив одну руку на бедро, а вторую на лопатку, помогла тяжелому крепкому мужчине сесть. Сестра Анита придерживала больного. На наволочке красовалось аморфное пятно крови. Мэделин взглянула на бинты на затылке, что также пропитались кровью.       — Снимайте, — подсказала сестра Анита.       Дрожащими руками, с подступившим комом в горле, Мэделин разматывала перевязку. Ей открылась истинная картина: бедолага лишился глаза. Это заставило принцессу оцепенеть. На затылке несчастного красовалась открытая рана, зашитая хирургом на столько, насколько это представлялось возможным. Из глаз принцессы вырвались слезы.       — Ну, ну, милочка, всех жалеть у Вас слез не хватит. Со временем Вы привыкнете, — сестра Анита протянула чистые бинты, тряпки и раствор. — Обработайте, и забинтуйте по новой. — Смахнув слезы рукавом, Мэделин взяла то, что ей предоставили. — Да, изнеженные у Вас, гувернанток, ручки, — заметила сестра, когда принцесса соприкоснулась с ней, — но и это пройдет.       Мэделин поборола дрожь. Тихие редкие слезы все еще пробегали по белым щекам. Прислушиваясь к каждому слову сестры Аниты, принцесса обработала раны солдата, приложила новый компресс и наложила бинт под четким руководством.       Мир Мэделин изменился. Она узнала другую сторону жизни. Узнала, как калечит война, как на самом деле важна медицина и насколько важно помогать друг другу, как много можно сделать вместе. Беспечный ребенок, коим она была прежде, превратился в настоящую женщину. Ее руки с каждым днем становились сильнее, пальцы ловчее, дрожь давно миновала. И скоро ни самые страшные раны, ни крики боли, более ее не пугали. Мэделин отдавала больным все свое время, не потому что ее об этом просили или заставляли, потому что не могла иначе. Проживание в общей комнате с другими сестрами и совместный сон, что поначалу казался невозможным, застигал ее на твердой койке с небывалой легкостью. И хотя Мэделин мало спала, силы свои черпала в бесконечных мыслях о том, кого так сильно любила. Ждала, когда наступит день, и она бросится ему на шею. Принцесса молилась, как не бывало прежде. Перед лицом войны фальшь и напыщенность отступали, и она произносила молитвы не только о генерале и тех, кто оставался с ним на войне, но и о тех, кого каждый день врачевала. Мэделин изменилась и внешне: осунулась, щеки впали. Тому способствовали и скудная пища, и стресс. Но вместе с тем, она выглядела теперь сильной духом. Она стала крепче.