Соулмейт для джедая

      Сложнее всего было пережить первую ночь. Около литра предусмотрительно выпитого в течении вечеринки алкоголя — абсолютно зря. Алкоголь оказался неспособен заглушить те образы, что услужливо подкидывал Энакину его собственный мозг: Оби-Ван занимался с Сатин любовью, точно так же, как с Энакином в тот, первый раз, целовал ее и шептал ей те самые слова, что так и не услышал Скайуокер. Зато благодаря выпитому его полночи тошнило. Как оказалось после, таблетки, что выписал врач, никак не сочетались с алкоголем. Но в сущности, Энакину было плевать. Физическое недомогание, пусть в малой степени, заглушало боль душевную. Так он и заснул под утро — обхватив себя за талию, неудобно изогнувшись на застеленной кровати, и даже не раздеваясь.       Потом было легче. Вернувшись на Корусант, Энакин тут же был «обрадован» новостью о том, что в Галактике официально объявлено военное положение. Пожалуй, это сулило ему весьма интересное начало карьеры рыцаря-джедая. В глубине души, он был рад, если, конечно, в принципе можно радоваться войне.       Ему, совсем юному двадцатилетнему мальчишке, было поручено командование целым легионом клонов и звание генерала впридачу. С этим он и был отправлен на дальние рубежи, совсем не уверенный, что вернется обратно.       Энакин не был на Корусанте три месяца. За это время он успел приобрести несколько шрамов на своем теле, авторитет среди солдат и прозвище Герой-Без-Страха. И все это благодаря безрассудству, порой граничащему с безумием, с которым он рвался на передовые позиции, не доверяющий везению, судьбе, но остающийся тем, кто всегда, всякий раз, в итоге всех вытягивал. Для своих подчиненных он стал тем самым идеальным образцом джедая, рискующим всем, и в первую очередь собой, ради блага Республики. Они не видели в нем того, чем Скайуокер был на самом деле — сломленного человека, чувствующего себя живым, лишь идя по той тонкой грани, что лежала между жизнью и смертью.       Однажды ему удалось заглянуть в глаза смерти ближе, чем обычно. Тогда, Скайуокер закрыл своих солдат от взрывного устройства, одновременно отрезав себе путь к отступлению. В те доли секунды, прошедшие между раздавшимся взрывом и моментом, когда Энакин оказался отброшен взрывной волной и припечатан к стене, он впервые за все три месяца войны ощутил страх и какой-то внутренний протест перед тем, что должно было произойти.       Но похоже, Сила все же любила свое дитя, раз позволила ему отделаться несколькими переломами ребер, сотрясением и осколочным ранением в области живота. С таким вот боевым комплектом он и прибыл на Корусант, восстанавливать здоровье, по решению Совета, которому поспособствовала в первую очередь, конечно же, Падме.       И вот Энакин уже неделю отчаянно пытается придумать себе занятие, которое позволит ему не сойти с ума. Находясь в госпитале, все, чего он мог желать — это покинуть стерильную палату, в которой уже начал путать времена суток, просыпаясь к десяти вечера и засыпая в обед. Но теперь, когда врач, повторно осмотрев Скайуокера, которого успели подлатать еще до прибытия на Корусант, разрешает ему вести «умеренно активную деятельность», что подразумевает под собой нечто вроде «можешь пойти прогуляться, но не вздумай брать в руки световой меч, и Силы ради, никаких полетов», он не имеет ни одной идеи в своей голове.       Он успел очень соскучиться по Падме, но, к сожалению, на момент его возвращения, ее не оказалось в Храме Джедаев, и когда она вернется — до сих пор неизвестно. Можно было бы, как любили многие джедаи, которым выдавались дни отпуска, зайти в бар и выпить чего-нибудь, но, вспомнив свой последний опыт с алкоголем, Энакин тут же решает откинуть эту мысль. Бесцельная ходьба по улицам — совсем не то, чего требуется ослабшему организму. Можно бы, конечно, было как всегда занять себя сборкой или разборкой каких-нибудь механизмов, но что-то подсказывает Энакину, что R2 не порадуется десятому за месяц апгрейду.       В конечном итоге, он принимает решение отправиться в Храм Джедаев и поискать там Эйлу или Кита, или, быть может, Пло-Куна. В общем-то, любого случайного своего приятеля среди джедаев, у которого можно бы было хотя бы узнать, как обстоят дела. Все же, он отсутствовал достаточно долго. Но его планы нарушает сообщение от канцлера, который просит Скайуокера зайти к себе.       Энакину даже стыдно становится за то, что он едва не забыл про своего давнего, пусть и не слишком близкого, друга. Канцлер Палпатин всегда ему нравился. В отличие от магистров Винду или Йоды, этот человек никогда не осуждал его, даже зная обо всех (вернее, теперь-то уже далеко не обо всех) далеко не джедайских слабостях Энакина. С самого детства он интересовался делами Скайуокера, пожалуй, больше, чем любого другого падавана, и если Квай-Гон был ему отцом, то Палпатина юноша мог назвать кем-то, вроде доброго дядюшки. Потому, не раздумывая, Энакин изменяет свой маршрут.       Возле самой двери, секретарь канцлера сообщает юноше, что у того сейчас посетители и беспокоить канцлера не стоит. Энакин соглашается было подождать в приемной, но из-за двери кабинета неожиданно выглядывает сам Палпатин:       — А, Энакин. Не стоит ждать здесь, ты можешь зайти ко мне, мой гость собирается уходить, — как-то очень настойчиво, положив руку на плечо юноши, канцлер уговаривает его зайти к себе, пока тот лишь поспешно благодарит, не успевая даже согласиться. — Ну, я думаю, представлять вас друг другу нет необходимости.       Внутри у Энакина что-то обрывается в один миг. Три месяца спустя, он наконец-то видит перед собой знакомую пшенично-рыжую шевелюру и светлые глаза, которые так хотел забыть (или убеждал себя в том, что действительно этого хочет).       — Добрый день, сенатор Кеноби, — он пытается холодно и вежливо улыбнуться, но чувствует, что его лицо лишь искажается в нервной гримасе.       — С возвращением, генерал Скайуокер, — приветствует в ответ Оби-Ван, поспешно отводя взгляд на канцлера. — Я же могу идти, господин канцлер?       — Да, разумеется, — кивает тот, наблюдая за тем, как сенатор поспешно выходит, чуть ли не выскакивает за дверь, и садится на диван, приглашая Энакина устроиться рядом. — Мне казалось, вы с сенатором — хорошие друзья. Что-то произошло?       Этот вопрос ставит Энакина в тупик. Что он в принципе может ответить? «Он женился и разбил мне сердце, а я все еще влюблен в него, как мальчишка, и вдобавок он моя родственная душа»?       — Вы как всегда проницательны, канцлер. Дело в том, что в последнюю нашу встречу… Случилось небольшое недопонимание, — выпаливает он, надеясь, что канцлер не станет выспрашивать подробности.       — Мальчик мой, я вижу, как тебя что-то гнетет. Я хочу, чтобы ты знал, что можешь всегда на меня положиться. Что бы то ни было, я постараюсь помочь тебе разрешить любую неприятную ситуацию. Все же, я имею достаточно высокое положение, чтобы позволить себе давать такие обещания, — улыбается он, глядя на Энакина.       «Боюсь, тут даже вы бессильны, канцлер.»       — Нет, это… Это пустяки, я просто не до конца оправился после взрыва, — Палпатин внушает доверие, и в голове Энакина даже проскальзывает мысль о том, чтобы все ему рассказать. Просто чтобы облегчить душу. Но его решительность проходит, как только момент упущен и канцлер уже начинает интересоваться его здоровьем и делами в армии.       У канцлера Энакин проводит приблизительно полчаса. Все же, Палпатин — человек занятой, и тратить его драгоценное время и дальше было бы наглостью, да и Скайуокер вспоминает о своем намерении проведать других своих приятелей.       В пустом коридоре он сталкивается с Оби-Ваном. Тот останавливается прямо напротив Энакина, словно специально ждал его.       «Теперь собрался маячить у меня перед глазами?»       Пытаясь скрыть свое раздражение, Энакин собирается просто обойти Кеноби, но тот хватает его за рукав, заставив обернуться.       — Эни, я… Просто хочу узнать о твоем самочувствии. Я совершенно случайно узнал о том, что с тобой произошло, и хотел зайти и навестить тебя в больнице, но подумал, что ты просто не захочешь меня видеть и выставишь вон.       — Ах вот как, — раздраженно вздыхает Энакин, уже не пытаясь скрыть своих эмоций. — Правильно, значит, подумал.       — Энакин, я понимаю твою злость, но поверь мне, не было и дня, чтобы я не вспоминал о тебе. Мне тяжело от того, что мы расстались вот так. Я хотел бы сгладить свою вину, но не представляю, что должен сделать, чтобы заслужить прощение, — Оби-Ван смотрит на него тем же сломанным взглядом, который Энакину приходилось наблюдать в зеркале, и он ощущает, как боль, пустившая корни в его душе, напоминает о том, что она все еще здесь и никуда не уходила.       — Нет, не надо, — джедай посильнее одергивает свой рукав. — Просто уходи.       Рука сенатора обхватывает его ладонь, в то время, как вторая тянется к вороту туники: — Дай взглянуть…       Дурацкая метка, чтоб ее! Сколько раз Энакину хотелось просто прижечь её световым мечом?!       — Пошел ты к криффу, Оби-Ван Кеноби! — Скайуокер отталкивает от себя руки сенатора, своей дюрасталевой рукой продемонстрировав ему известный по всей Галактике жест «фак». Удовлетворенно хмыкнув, уловив растерянность во взгляде Кеноби, джедай разворачивается и уходит прочь.