Соулмейт для джедая

      Тишину полутемной комнаты нарушают скрип кровати, сбивающееся глубокое дыхание и тихие сладкие стоны. Сидя на бедрах Оби-Вана и ощущая его внутри, Энакин откидывает назад голову. И почему он раньше не любил эту позу и всегда старался избегать заниматбся в ней любовью? Каждое движение доставляет неимоверное удовольствие, заставляя Скайуокера задыхаться в экстазе, едва не срываясь на крик.       Но стоит ему опустить взгляд, чтобы взглянуть на лицо партнера, и собственный крик до боли пронзает слух. Оби-Ван смотрит, но вряд ли видит его стеклянными глазами, откинув на подушку голову, повернув ее немного вбок. Из приоткрытого рта начинает что-то сочиться, и на белоснежной подушке образуются пятна черной крови, или даже не крови, а расплавленной жидкой тьмы, которая уже не сочится тонкой струйкой, а хлещет наружу. Собственное тело отказывается подчиняться Скайуокеру, продолжая получать мучительное, гадкое удовольствие, пока всю его внутреннюю суть переполняет боль и ужас.       — Сила, приснится же такое… — бормочет Энакин вслух, дабы привести себя в чувства, садясь в кровати.       Оби-Ван спит на соседней подушке. Энакин прислушивается к его тяжелому, хриплому дыханию и настораживается. Тянет руку, касаясь его щеки, лба, и отдергивая. У Кеноби сильный жар. Сам он по-прежнему мертвецки бледен, как и утром, но щеки горят нездоровым, болезненным румянцем.       — Оби-Ван?.. Оби-Ван, проснись! — трясет его Энакин, пытаясь привести в чувства. Но болезненный сон Кеноби слишком крепок, и если он и слышит его, то не отзывается, а лишь хмурит влажный от испарины лоб и сдавленно кашляет.       Энакину страшно. Он как будто в ночном кошмаре и все никак не проснется. Словно в кошмаре он вызывает врачей, срывающимся голосом диктуя адрес. Словно в кошмаре проживает минуты до их приезда. Успевает наскоро одеться. И лишь затем понимает, что ему стоило бы выбрать иной наряд вместо джедайской робы, привлекающей к себе повышенное внимание. Наплевать.       Оби-Ван приходит в себя по дороге в больницу. Энакин улыбается сквозь слезы и просит его не делать резких движений. Несмотря на присутствие медиков, он не отходит ни на шаг, сжимая ослабшую руку в своих ладонях. Кеноби бредит. При виде слез в глазах Энакина, он и сам начинает плакать, что сейчас чисто физически дается ему с трудом.       — Эни… Поцелуй меня, — тихо просит Оби-Ван.       И Энакин целует. Склоняясь к любимому, примыкает своими солеными от слез губами к его губам, словно желая вдохнуть сквозь этот поцелуй жизнь, саму Силу, в побледневшие уста.       — Эни… — шепчет Оби-Ван, заставляя Энакина заглянуть в его глаза. — Выходи за меня.       — Ты бредишь, Оби, — сквозь очередной приступ слез смеется Скайуокер, мотая головой. — У тебя жар.       — Но ты выйдешь? — с какой-то надеждой повторяет он.       — А куда я денусь? — Энакин прижимает пальцы Оби-Вана к своим губам. — Только поправляйся для начала, ладно?       В больнице их разделяют. Оби-Вана увозят в палату для диагностики, а Энакина просят подождать в коридоре. Через небольшое окно пробиваются лучи заката. Совершенно безразличного Энакину, когда рядом нет того, с кем можно разделить свое восхищение. В данный момент, играющий яркими красками кусочек неба лишь раздражает Скайуокера. Его собственный мир рискует вот-вот сломаться, и тогда шансов на восстановление уже не будет. В то время, как мир вокруг празднично-великолепен. Отвратительно. Гораздо приятнее Скайуокеру сейчас видеть перед собой стерильно-белый пустой коридор больницы, не выражающий собой абсолютно ничего. Такой, каким станет он сам, если вдруг… Энакин предпочитает об этом не думать.       Вдалеке по коридору раздается цоканье каблуков. К Энакину приближается смутно-знакомая девушка и двое мужчин с голокамерами. Не сразу, но он припоминает, где мог видеть эту леди. Какая-то особо знаменитая местная репортерша. Она была в числе тех, кто встречал самого Энакина, Падме и Асоку, когда те доставили на Корусант спасеного канцлера и плененного Дуку. Энакин успел засветиться, ляпнув что-то, чего сам абсолютно точно не смог бы вспомнить, на камеру и улыбнувшись. Сам он новостями никогда особенно не интересовался, зато Оби-Ван утверждал, что теперь Скайуокер — едва ли не одна из самых узнаваемых личностей Корусанта… Но что эта женщина делает здесь?       Одна из камер уставилась прямо на Энакина. Девушка же, на которую направлена вторая, принимается тараторить:       — Нам удалось встретить Энакина Скайуокера — рыцаря-джедая и одного из генералов армии Республики, в больнице, где по несчастливому стечению обстоятельств очутился Оби-Ван Кеноби — сенатор Набу и, по недавним сведениям, его любовник, чье состояние оценивается врачами, как стабильно тяжелое.       До Энакина начинает доходить смысл происходящего. По всей видимости, врачи, ставшие свидетелями той сцены, произошедшей между ним и Оби-Ваном по дороге сюда, не преминули нажиться на сенсации и попросту «продали» их двоих журналистам, жадным до подробностей чужой личной жизни. Как низко. Хотя куда больше Скайуокера сейчас заботит собственное положение. Для этих людей он — что-то вроде экспоната, диковинной зверушки. Зверушки, которую будут доить до тех пор, пока она представляет хоть какой-то интерес. И разумеется, приносит деньги.       — Энакин, скажите, как долго продолжаются ваши отношения? Как известно, около года назад сенатор Кеноби стал вдовцом. Находились ли вы в отношениях ранее, или вы стали средством утешения убитого горем вдовца?       — Энакин, как известно, Орден Джедаев не одобряет наличие романтических связей, скажите, как долго вы держали свою связь в тайне?       — Энакин, вы можете сказать, кто был инициатором ваших отношений?       — Энакин, ответьте, кто в вашей паре берет на себя ведущую роль?       — Энакин, ответьте, а…       — Энакин…       — Энакинэнакинэнакин…       Он уже не слышит вопросов, которые ему задают, стоя с совершенно пустым видом и чувствуя, как внутри закипает злость. Если бы хоть какие-то нормы этикета позволяли подобное, то наверняка, у него поинтересовались бы тем, какая поза в постели — их любимая, и какого размера достоинство Кеноби. Потому что людям интересно. Люди и это съедят. Энакин чувствует себя предателем, чувствует себя так, словно самое светлое, самое чистое, что было в его жизни, поливают грязью с его молчаливого согласия, под звуки одобрения толпы тех самых людей, за которых он воевал, посвятив войне свою молодость, из вчерашнего подростка превратившись в генерала. И ради чего это все? Чтобы кто-то копался в его белье?       — Ненавижу, — цедит сквозь зубы Скайуокер, отталкивая в сторону оператора и поспешно уходя, желая слиться с этим ослепительно, тошнотворно белым коридором, раствориться в нем.       — Что он сказал? — слышится сперва неуверенный шепот за спиной Энакина, а затем более уверенное: — От дальнейших комментариев Скайуокер отказался.       Энакин точно уверен: ответы на все эти вопросы они найдут и без него. Если нет — додумают. И разумеется, рано или поздно в курсе событий окажется и Орден. И тогда…       «Меня выгонят», — отрешенно думает Энакин, пытаясь понять, что вообще ему полагается чувствовать по этому поводу.       Он продолжает измерять больничные коридоры шагами, словно надеясь, что таким образом собственные мысли его не догонят. Под ребрами что-то ноет, распирая грудную клетку изнутри. Невыносимо. Он должен быть с Оби-Ваном. Но он неумолимо далеко, хоть и разделяет их всего лишь коридор и дверь в больничную палату.       Комлинк Энакина начинает противно пищать. Он уже представляет, откуда и, скорее всего, даже кто может вызывать его сейчас, и ему предстоит заставить себя ответить. Но голос из-за спины, принадлежащий какой-то особо сердобольной женщине-врачу, не дает ему собраться с мыслями:       — Генерал Скайуокер? Вы можете ненадолго пройти в палату. «Да пошли вы», — с усмешкой думает Энакин, вырубая комлинк и разворачиваясь, одарив врача самой искренней улыбкой и, срываясь на бег, направившись в палату к любимому.