Не виноватая я

— Здравствуй, старый хрыч. Грюм поморщился. В голове экс-мракоборца гудел целый рой злющих докси. Жутко хотелось пить, а еще лучше выпить. Но заветной бутылки с собой не было. Интересно все-таки, где же он очутился? Неужели успел настолько накуролесить, что попал в Азкабан? Но тогда, где дементоры, министры? Должен же кто-то объяснить, в чем его обвиняют? Хотя нет, дементор есть. Довольно скалится, зараза. Пожирательское отродье. Аластор неожиданно для себя испытал острое желание приложить по-магловски тому кирпичом по роже. Глядишь, поскудная улыбочка стерлась бы. — Барти, сукин ты сын, живой. Подлюга, — пробормотал Грозный Глаз, сжимая пальцами виски. Нет, кажется, докси в его голове решили устроить танцы. — КАКОЙ ЖЕ ТЫ НЕВЕЖЛИВЫЙ, ГРЮМ, — Крауч-младший решил высказаться на полную громкость. — А ВЧЕРА МЫ ТАК ХОРОШО ПООБЩАЛИСЬ. Бывший аврор тяжело застонал. Все-таки организм был прав. Не стоило, однозначно не стоило так вчера напиваться. Вот бы все бросить, в Китеж махнуть. Хорошо там, экология чистая, люди добрые. Правда, летающие кони встречаются, ну это же Сивка, ему летать самой природой положено, поскольку он волшебное животное. — Да не ори ты, драконья задница, — попросил пленник, скорчившись от боли в многострадальной голове. — Можно подумать, сам никогда пьяным не был. Наглая молодежь. Никакого уважения к старикам. Зелень сопливая. Крауч угрожающе сжал кулаки. Нет, понятно, после Азкабана нервы совсем стали никудышные. Отдыхать нужно, отдыхать. Лучше, конечно, сразу на пенсию. Подумаешь, возраст не настал. У Пожирателей работа вредная. — Ты бы повежливей, Шизоглаз, — процедил сквозь зубы собеседник. — Я Круциатусом приложить могу. — А заавадить можешь? — в голосе волшебника отчетливо звучала надежда. — Или будь человеком, дай опохмелиться. Имей совесть. — У Пожирателей нет совести, — напомнил нахальный мальчишка. Аластору вдруг страстно захотелось треснуть его протезом по лбу. Однако и волшебный глаз, и протез являлись теперь собственностью верного слуги Волан-де-Морта. Волосатые подмышки Мерлина, это же надо бы нажраться и забыть про Постоянную Бдительность! Теперь вот сиди в сундуке. Старый дурак. — Ну и гад же ты, — совершенно искренне обиделся Грюм. — Ладно, юнец. Мне надо поспать. Ступай прочь. Барти заскрежетал зубами. Нет, кажется, его все-таки хотят извести. Сначала пьяная, абсолютно лишенная мозгов девчонка, потом еще этот пропойца, которого кодировали, кодировали, да не выкодировали.* Но выпивка выпивкой, а дело свое экс-мракоборец знал, исправно ловя темных магов. — Все-таки ты не воспитанный, Грюм, — притворно вздохнул слуга Волан-де-Морта. — К тебе родственница приехала. Мне приходится теперь заниматься ее воспитанием. Хотя бы предупредил о гостях. Пленник широко улыбнулся, провоцируя волшебника рецидивиста на новую статью в Азкабане. Бартемиус мысленно сосчитал до десяти, все-таки старый хрыч ему нужен живым, к сожалению, еще с нормальным функционированием мозга. Вернее тем, что осталось от мозга. — А зачем? — хмыкнул экс-мракоборец. — Лада — это. Приемная внучка Яги, будущая ученица Хогвартса. Если оставил эту чертовку без присмотра, то поздравляю тебя, ты — идиот. А вообще ситуация сложная. Тут без сто грамм не разберешь. Кстати о сто грамм… Закончить он не успел. Бывший узник Азкабана тяжело задышал. Может, пора уже научиться медитировать? Говорят, здорово успокаивает нервы. — ВОДКИ НЕТ, — заорал взбешенный Пожиратель, направляя на узника волшебную палочку. — Силенцио. Выбираясь из сундука, Бартемиус который раз за сегодняшнее нелегкое утро вздохнул. Ему предстояло еще расколдовать шуструю девчушку, хотя, по сути, расколдовывать не хотелось. В таком обезвреженном состоянии она ему нравилась гораздо больше. — Ах ты, зараза. Сволочь пернатая. Да ты знаешь, сколько времени я здесь убиралась? — услышал бедный маг, прежде чем понял, Лада умудрилась каким-то образом расколдоваться самостоятельно. По гостиной летал сокол. Испуганный, взъерошенный, старательно уворачивающийся от веника, спрятанного заранее внучкой Бабы Яги. На случай, если доброму хозяину неожиданно придет мысль сломать веник об невинную, абсолютно беззащитную девочку. Сейчас это грозное орудие было направленно на умело уворачивающуюся птицу, умудрявшуюся держать в клюве волшебную палочку и одновременно ругаться на чистом русском. — Курица общипанная. Да я тебя в супе сварю, и не посмотрю, что ты мой братец. — Брата родного хочешь сварить? — возмутился сокол. — Нелюдь бессовестная! Девчонка фыркнула. — Не родного, — в ее голосе отчетливо слышалось возмущение. — Я бы давно свихнулась с тобой. Ты кого мне тут наколдовал, горе луковое? — Женщины, злой вы народ, — ответил сокол, превращаясь в довольно симпатичного паренька-подростка. Голубоглазого, с копной льняных кудрей на голове. Одетого в белую до колен рубашку, узкие черные штаны. Обутого в лапти. Его рубашка подпоясана обычной веревкой. — Даже одеться нормально не потрудился, — обиженно фыркнула Лада, глядя на ровесника-братца. Гость флегматично молчал. Однако не он заинтересовал Крауча. В конце концов анимагов ему приходилось видеть. Но вот коз с красными глазами, черно-белой, как у зебры, окраской, а, самое главное, с обильным мочеиспусканием, слава Мерлину, нет. Кстати, это чудо генетической мысли уже успело загадить кухню. Глядя на неизвестное магловской, впрочем, и волшебной зоологии существо, Барти понял одно: проклятые анимаги вконец обнаглели.