quiet water.

никто не будет любить тебя так, как я потому что я буду твоим последним [ori - black book] Их окружала тишина. Снег скрипел под ногами, завывал ветер, шуршали кроны деревьев, но все это превращалось в белый шум, переставало иметь хоть какое-то значение. Они двигались медленно, никуда не спешили, потому что было некуда. Им не было важно ни место, ни время, ни тот, кто им встретится – это не имело значения. С садистской неторопливостью они шагали по снегу, ни боясь ни шорохов, ни других подозрительных звуков за спиной – им попросту нечего было бояться, и в этой садистской уверенности они продолжали свой путь. Их никто не ждал – они ждали. Но никто не пришел. Вся земля словно опустела, заволоченная тишиной. Отдаленный детский хохот, негромкая болтовня случайно встретившихся на улице монстров, тявканье собак – все это стихло, рассеялось, прахом. Здесь никого не было – только они вдвоем. - Тебе не кажется это успокаивающим? Фриск задает этот вопрос, поправляя стащенный у одного из убитых шарф – шерсть неприятно колола кожу, и она жаловалась на это всю дорогу. В очередной раз Чара не выдержала и едко ответила, что Фриск хотя бы может что-то чувствовать – и жалобы прекратились. Но, судя по недовольному выражению лица, ненадолго. - Что именно? Вопрос заставил Фриск задуматься ненадолго. Она даже остановилась и возвела глаза к небу в попытках сформулировать мысль. Шарф, обматывающий ее макушку, немного спадает назад, и Чара замечает на чужом лбу серые песчинки праха. На мгновение ей стало неуютно, но как корректнее сказать кому-то, что у него на лице останки?.. - Не знаю. Снежные просторы, никого нет. Тишина… На лице Фриск появилась блаженная, практически безумная улыбка, когда она с наслаждением вдохнула морозный воздух. Чара поежилась – не от холода, которого она не может чувствовать. В тишине она жила десятилетиями, окруженная мраком и собственными мыслями, сводившими ее с ума. Редкие выпадения из Пустоты, когда чья-то очередная упавшая в Подземелье душа буквально притягивала ее в отчаянном зове о помощи, казались спасительной передышкой, и каждый раз Чара молилась о том, чтобы никогда не возвращаться. Но они все умирали. Они все ее бросали, и она снова оказывалась там, в бесконечной тьме, без возможности уснуть, забыться или умереть. Пока Фриск оставалась жива, пока ее Решимость вытягивала ее каждый раз из оков смерти, Чара оттягивала неизбежное. Нет, тишина ей не казалась успокаивающей. - Она меня скорее… удручает. Нужные слова нашлись не сразу. - А, то есть тебе больше нравятся предсмертные крики о помощи? – усмехнулась Фриск, переводя взгляд на спутницу. Чара отвернулась от нее, не позволяя заглянуть в глаза. - Я думаю, тут больше никого нет. Нам нужно двигаться дальше, - последовал уклончивый ответ. Фриск покачала головой, послушно возобновляя шаг. Ее поступь была твердой, окутанная аурой решительностью – она была человеком, который знал, чего он хочет, что будет дальше и куда следует идти. Она была готова убивать – Чара чувствовала это всем своим сознанием, тесно связанным с Фриск. Это было похоже на горящий огонь, который они поддерживали друг в друге каждый день, не давая потухнуть. Это было болезнью, и Чара надеялась, что она смертельна. - А ты разве не хочешь найти того придурка? – вновь заговорила Фриск. Чара рассеянно оглянулась по сторонам, словно тот, о ком разговор, находился рядом с ними. - Какого придурка? – непонимающе спросила она. Фриск закатила глаза. - Ну комика этого! «Какого…». - Его зовут Санс. Фриск резко затормозила. Чара вторила ей, испугавшись сама непонятно чего. Того, как громко и резко прозвучало это имя – как будто бы кто-то еще мог услышать голос призрака? Того, что она почему-то посчитала уместным это упомянуть? Или того, какой разозленной выглядела ее подруга – словно одержимая, при которой произносят имя святого? Снег падал, пролетая сквозь несуществующее тело, цеплялся за шерстинки шарфа и таял от чужого дыхания. - Какая разница, как его зовут, если скоро он будет мертв? В чужих глазах нет усталости, страха или непонимания. В них плескалась ненависть. Чаре страшно.

***

Она открывает глаза. Сноудин тает перед глазами. Исчезает вой ветра, снег под ногами, лицо Фриск – остается только холод и комната, погруженная в темноту, которую рассеивает льющийся из открытого окна свет. Чара чувствует ноющую боль в пояснице от жесткого матраса, вдыхает свежий воздух и слышит мерное сопение под боком. Тишина, снова побежденная, отступает – и вместе с ней отступает и страх, и тяжесть в груди сменяет легкая тревожность, уже привычная (если к такому вообще можно привыкнуть). Но приходится все равно выждать несколько мучительных минут, пока бьющееся после кошмара сердца не приходит в прежний ритм. Она откидывает одеяло, осторожно поднимается, морщится, когда матрас скрипит под ней от движений, босыми ногами проходит к окну и выглядывает на улицу. Лицо мгновенно обдает холодом, несколько глубоких вдохов – и ее окутывает какое-то странное спокойствие. Чара замирает. Снежную улицу заливает голубоватый свет, не меняющийся ни днем, ни ночью, и лишь погасшие фонари обозначают время суток. Она не видит ни одного монстра под окнами, но это не тревожное отсутствие, а какое-то домашнее, и уютное, как осознание, что все жители городка сейчас мирно спят под теплыми одеялами, находясь в безопасности. В безопасности, потому что она больше никого не тронет. Эта мысль одновременно болезненно бьет и по-матерински согревает. Чара переводит взгляд на свои ладони. Они были покрыты гематомами, кровью, исписаны шрамами и проткнуты насквозь, но также когда-то они обнимали кого-то, гладили и бережно держали нечто ценное. Сейчас они бледные, с потрескавшейся кожей на костяшках – как будто переработанная бумага, которой дали второй шанс быть заполненной чем-то. Чара оглядывается. На матрасе, рядом с местом, где она спала пару минут назад, лежит Санс, безмятежно раскинув руки по обе стороны от себя. Кажется, она лежала на его груди, когда проснулась. Кажется… Чара не дает себе время на раздумья. Бесшумно подходит к двери, все же решается и поднимает лежащий на полу сансов шарф, медлит, глядя на брошенную там же чужую куртку, колеблется, выбирая. Ей кажется, что взять ее – слишком громко сказать то, о чем она не хочет пока и думать, поэтому она покидает дом в одном свитере. Едва она выходит на крыльцо, мороз цепкими лапами захватывает ее с ног до головы, и Чара ежится, немного жалея о своем решении. Но возвращаться уже слишком поздно – нечаянное пробуждение может породить ненужные сейчас вопросы, и она спускается на тропинку. Недавно прошел снегопад, и она по щиколотку проваливается в сугроб, чертыхается. «Так и заболеть недолго», - проносится в голове. Чара в задумчивости осматривает окрестности и замечает: неподалеку горит оранжевая вывеска. Не задумываясь, она начинает брести к ней, осторожно следя за тем, чтобы не провалиться в какую-нибудь снежную яму. Сколько сейчас времени? Может ли какой-то монстр, пробудившись среди ночи от жажды, выглянуть в окно и увидеть одиноко бредущую по снегу фигурку? О чем он подумает? Будет ли ему ее жаль? Чара идет какие-то незначительные пятьдесят метров, но полусонное воображение продлевает это расстояние на несколько сотен, и ей кажется, что она посреди снежной бури, и каждый шаг дается с трудом из-за бьющихся в лицо потоков. Что, если так и умереть, заснув на этом покрывале? «Может, я заслуживаю это?». Она замирает, пройдя полпути. От холода быстро немеют пальцы, и ей снова кажется, что она не имеет своего тела и парит в воздухе, прикованная к упавшей душе, и на секунду ей чудится, что стоит только повернуться – и она увидит рядом девочку, беззаботно шагающую по тропе. Девушку, чей красный шарф усыпан чужим прахом. Чара бежит. Бежит от страшного наваждения, бежит от мороза и желания уснуть навечно. Бежит, пока перед ней не показываются яркая вывеска и деревянная дверь. Чара тянет ее на себя. Тепло окатывает ее с ног до головы. Побледневшую от мороза кожу словно колют иголками – похоже на ощущение, когда опускаешь замерзшие руки под горячую воду. От резкого перепада температур кружится голова, и Чара едва не падает, но успевает ухватиться за стену и удержать равновесие. Бар Гриллби почти не изменился с того момента, как они с Фриск – в одном из таймлайнов – здесь были в последний раз. Разве что посетителей в такое позднее время нет, зато хозяин бара никуда не делся. Как и всегда, он стоит за стойкой, деловито протирая один из бокалов. Кажется, что ночная гостья его совсем не удивила – лишь на секунду блеснули глаза за узкими стеклами очков, когда он взглянул на нее. Чара закрывает за собой дверь и проходит вперед мимо столиков. Гриллби до последнего не обращает на нее внимания, пока она не останавливается у стойки и не взбирается на высокий стул, кладя на блестящее покрытие столешницы покрасневшие ладони. Хозяин бара отставляет стакан и смотрит на нее, слегка наклонив голову вбок – смотрит долго, проницательно. Он, как и всегда, молчалив, но Чаре не нужны слова, чтобы понять, что он узнал ее. - Привет, Гриллбз, - негромко произносит она. Успокаивающая лоу-фай музыка, льющаяся из колонок на фоне, придает атмосфере какой-то абсурдности. В последнее время слишком много происходит встреч со старыми знакомыми. Она пока не знает, что чувствует по этому поводу. Сейчас она рада, что он, как и всегда, хранит молчание, и они не могут поговорить. Последний раз Гриллби видел ее много лет назад, еще когда никакого бара не существовала, и они, как общие друзья Санса, тусовались втроем в какой-то забегаловке Хотлэнда, сбегая с уроков. В памяти одним за другим всплывают воспоминания – хохот маленькой компании, несколько шотов залпом на спор, взбудораженное обсуждение школьных сплетен… Слишком много воды утекло. Гриллби почти не изменился. Что в школе он предпочитал одеваться более официально, что и теперь на нем сидит неизменный черно-белый костюм. Кажется, даже оправа у очков прежняя – хотя верится с трудом, что неуклюжий когда-то монстр умудрился сохранить ее до сегодняшнего дня. Стакан со звоном опускается перед ней, и Чара недоуменно поднимает взгляд. Отвлеченная воспоминаниями, она даже не заметила, что бармен занялся готовкой. Она заглядывает в стакан – коричневый напиток, украшенный сливками. Какао. Чара хочет сказать что-то вроде «у меня нет денег с собой», потом отвлекается на «дура, а зачем ты вообще пошла в бар?», и наконец выдает: - …Ты помнишь. Гриллби кивает. Они молчат. Чара аккуратно берется за стакан обеими ладонями – согревает. Ей стало теплее. Наверное, дело в горящем монстре напротив нее. - Я верну. - За счет заведения. Ее прошибает насквозь от тихого ответа. Она не слышала этот голос… слишком много лет, чтобы сосчитать. Чара отупело смотрит на стакан, на продолжающие тонуть в какао сливки, и чувствует, как медленно глаза застилает дымка из-за наворачивающихся слез. Ей кажется, что она расклеивается, что швы из равнодушия и хладнокровности, которыми она сшивала свою изуродованную душу, расползаются, и наружу лезет что-то, томившееся в темноте все это время. Будучи мертвой, Чара чувствовала себя оголенным проводом – сломанным, искрящимся, способный убить при прикосновении. Теперь она не знает вообще, что испытывает, как обозвать это непонятное чувство, какой навесить ярлык. Она ломается и позволяет себе разрыдаться. Слезы текут и текут, ползя по покрасневшим щекам, капая на стойку и в какао, а из горла рвутся только неразборчивые звуки. Чара пытается что-то сказать, извиниться за разыгравшуюся сцену перед Гриллби, но у нее получается только провыть что-то непонятное и заплакать еще сильнее. Гриллби продолжает молчать. Чаре стыдно. Ей хочется провалиться сквозь землю, но одновременно она ощущает себя… Горящая рука опускается на ее плечо. Греет, но не обжигает. Магическое пламя не переходит на ее одежду, но дает то тепло, которого она была лишена. Благодарной. Гриллби ничего не говорит, но крепко держит ее за плечо, сжимая несильно, но достаточно, чтобы сказать о чем-то, о чем не хотелось говорить. Позволяя ей расплакаться впервые не из-за тоски и осознания собственной беспомощности, а от урагана эмоций, которые она уже успела забыть, ядреной смеси из сожаления, отчаяния и… облегчения. С каждой вытекающей слезинкой из края глаза Чара чувствует, как непомерный груз на ее плечах превращается во что-то легкое и почти незаметное. Истерика заканчивается не так резко, как началась – постепенно рыдания переходят в затихающие всхлипы, пока не утихают и они. Остаются только покрасневшие глаза, трясущиеся ладони и полуостывшее какао. И ладонь Гриллби на ее плече. Он не убирает ее, пока не убеждается, что Чара окончательно не успокоилась. И даже когда он делает попытку отодвинуться, она вдруг, неожиданно для самой себя, накрывает его ладонь своей и хрипло просит: - Можно еще немного… Он не отказывает. - да-а-а-а, ну и холодрыга на улице, - громко пожаловался Санс, когда ввалился в комнату, на ходу разматывая шарф. – я-то думал, зима только у нас может быть, так и тут, оказывается, тоже… Чара хмыкнула. Вставать, чтобы поприветствовать друзей, она не собиралась – на ее груди прикорнул Азриэль, сладко заснувший после совместного чтения сказки. О том, что его разбудят гости, она не беспокоилась – брат всегда спал как убитый, его мог разбудить только громогласный голос Азгора, гнавший монстренка делать уроки. Чара приветственно помахала ладонью – Санс, запутавшийся в собственной одежде, проигнорировал этот жест, зато маячивший за его спиной Гриллби приветственно кивнул. Смешно, на каком контрасте находились эти двое – Санс, всегда носивший огромные вещи, предпочитая комфорт красоте, и его лучший друг, который даже на незатейливые посиделки нарядился в строгое черное пальто. - Между прочим, спасибо твоему отцу, - недовольно пробурчала Чара, наблюдая за раздевающимися друзьями. – Испытывает какую-то новую атмосферную систему, пытается в Новом доме воссоздать настоящую погоду, как на Поверхности… - так вот чего он пропадает, - фырнул Санс, плюхаясь рядом на кровать, едва не раздавив чужие ноги, за что получил заслуженный пинок ступней в бок. – ай, полегче… - Ты особо не рассиживайся, помнишь, зачем мы пришли? – Чара аккуратно вылезла из объятий продолжающего безмятежно спать Азриэля. – Подтянуть Гриллби по математике… Санс с горьким воем откинулся спиной на стену, вызвав смешок Гриллби, неловко переминающегося посередине комнаты. - опять учеба! Клянусь, еще немного, и я брошу школу… - Еще чего, - хихикнула Чара, доставая с полок пару тетрадок и увесистый учебник. – Доктор Гастер тебя за шкирку обратно приволочет, ты и пикнуть не успеешь… - он даже не заметит. уверен, он даже не помнит, в каком классе я учусь. каждый год поздравляет с переходом в шестой… - фальшиво-печальная фраза вызвала взрыв смеха друзей, и Санс довольно улыбнулся. – а что? пойду в комики! у меня неплохо получается. - Садись, комик, - Чара дернула его за штанину, вынуждая сползти с кровати и устроиться на полу рядом с ними. – Надо учиться, иначе Гриллби после перевода в наш класс так и не догонит программу. - я не виноват, что мисс Поли такая вредная, и вызывает его к доске позориться каждый урок! – продолжал притворно ворчать, но все уже понимали, что это не более, чем поддерживание образа. Они разложили тетрадки на полу и погрузились в обучение. По большей части говорила Чара, объясняя ту или иную теорему, иногда Санс вставлял свои душные комментарии, и пару раз Гриллби тихо переспрашивал, если чего-то не до конца понял. Учиться в компании друзей было куда веселее, чем слушать скрипучий голос пожилой преподавательницы в школе, и благодаря благоприятной атмосфере материал запоминался куда лучше. Спустя полчаса прозвучало предложение сделать перерыв, и Санс облегченно растянулся на полу, громко жалуясь на боль в спине от неудобного сидения в позе лотоса. - Ты просто неправильно сидишь, - попытался объяснить Гриллби. – Моя мама занимается йогой… - и слышать больше про эту йогу больше не хочу! чтобы я еще раз пошел с вами на этот… кружок! – тут же начал еще сильнее возмущаться Санс. – до сих пор все болит… - А мне понравилось, - невозмутимо пожала плечами Чара, облокачиваясь спиной о деревянную кровать. Гриллби обрадованно закивал, поддерживая подругу, чем вызвал недовольное бурчание Санса что-то про «подлизы». - и вообще, я устал. учитесь сами, а я чем-нибудь другим позанимаюсь… - он задумчиво посмотрел на полку с книгами Чары, висевшую над кроватью. – вон у тебя там что-то интересное, «Запретная любовь»… ты серьезно такое читаешь? - Эй, это личное! Санс хохотнул, тут же вскакивая на ноги, забыв о том, как только что жаловался на усталость. Он потянулся за книгой, и Чара тут же подорвалась следом, потянув его руки на себя. - Ты ниже, чем я, - она показала язык. – Не дотянешься. - эй, Гриллбз… Просить не надо было дважды, и огненная рука, обогнув не успевшую среагировать Чару, стянула томик с полки. На обложке красовалось два монстра в недвусмысленной позе, а сама книга щеголяла закладками, торчавшими чуть ли не на каждой странице. - интересно… - прищурился Санс и скосился на Чару, которая тут же залилась краской и сейчас походила на спелый помидор. - Предатель… а ну отдай! – она сделала попытку выхватить книгу из рук Гриллби, но тот ловко увернулся. - Посмотрим… - Гриллби открыл роман в случайном месте и принялся с выражением читать: - «Его рука скользнула по моему бедру, поднимаясь все выше и выше… я почувствовала, как мое дыхание стало рваным, и невольно потянулась всем телом навстречу…». Санс расхохотался, а Чара, вся сгорающая от стыда, бросилась на Гриллби, но тот снова отскочил, и началась настоящая погоня, ограниченная маленькими размерами чариной спальни. От кровати, по полу к шкафу, и на секунду Чаре показалось, что она загнала друга в угол, но тот, пригнувшись, проскочил под ее поднятой в попытке схватить рукой и оказался на другом конце комнаты. - «О, Марко!», - Гриллби запищал, имитируя высокий женский голос, пока Санс чуть ли не задыхался от смеха. – «Прошу тебя, не медли… я хочу почувствовать тебя…». - Хватит! – взвизгнула Чара и сделала еще попытку атаковать, на этот раз остановленная Сансом, который обхватил ее за талию, не давая пробраться дальше. – Идиоты… - «Валери», - Гриллби уже самому было тяжело сдерживать рвущийся наружу смех. Он прокашлялся и заговорил грубым басом, из-за чего Санс прыснул, окатив слюнями шею Чары. – «Поверь, твое желание взаимно… давай не будем медлить». «Он потянул ее на себя, вовлекая в поцелуй, и его рука отодвинула его белье, ощущая…», - на этом моменте Гриллби вдруг поперхнулся и перестал читать. На какой-то момент его глаза скользнули вбок, к полям страницы, и он, вдруг почему-то покраснев, отложил книгу, вызвав этим раздосадованный возглас Санса. - к самому же интересному подобрались! Чара, не знал, что ты такая пошлячка… Чара вывернулась из его объятий, вытирая тканью своей футболки обслюнявленную шею. Все ее лицо горело от смущения, и одновременно она невероятно злилась на глупую выходку, но, поймав извиняющийся взгляд Гриллби, поджала губы и сделала вдох, успокаиваясь. Теперь придется жить ближайшие несколько дней, терпеть подтрунивания Санса и его ухмылку… Если бы не козырь в рукаве… - Знаешь, Санси-и, - ехидно пропела она, - а ведь не у одной меня такие интересные книжки хранятся. Помнится, я нашла у тебя одну интересную новеллу под кроватью… как же она называлась… С лица Санса медленно сползла улыбка, сменившаяся полной растерянностью, в то время как глаза Гриллби сверкнули интересом… - ты не посмеешь, - угрожающе прошептал Санс. - А, точно! Что-то про монстра в постели… Она не успела договорить, прежде чем ей оперативно заткнули рот рукой, но этих пару слов хватило, чтобы Гриллби узнал пошловатый роман, вышедший недавно, который обсуждали их одноклассницы на перемене. Теперь пришла очередь краснеть Санса, и ему бы не поздоровилось, если бы не смущенное, донесшееся с кровати: - Монстры? Санс, у тебя под кроватью монстры? Троица перевела взгляд на Азриэля и тут же расхохоталась – до того непонимающе забавно выглядел взлохмаченный, не до конца проснувшийся монстренок. Тот улыбнулся, не до конца осознавая, над чем они смеются, и захихикал, присоединяясь к всеобщему веселью. От неловкости не осталось и следа. Любовный роман, раскрытый Гриллби на определенной странице, лежал, забытый всеми, на столе. На полях аккуратным почерком было выведено: «Не могу перестать думать о нем, пока читаю это». Чара допивает остывший какао. Гриллби больше не держит ее за плечо, вернувшись к натиранию бокалов, даже не смотрит больше на нее, но Чаре этого хватает, чтобы не чувствовать одиночество. Она задумчиво смотрит на стоящие на полках бара бутылки и склянки с разными жидкостями, наблюдает, как вьются насекомые вокруг лампы. В какой-то момент голова становится тяжелой, и Чара опускает ее на стойку, прикрывая глаза на секунду. «Я немного еще посижу, и пойду…». Заснув, она не чувствует, как на ее плечи заботливо опускают плед.

***

Когда Чара просыпается, она обнаруживает, что бар заполнен голосами. Она медленно моргает, поднимая голову со столешницы. Все тело болит – неудивительно, проспала несколько часов в сидячем положении. Когда она поворачивает голову и видит сидящего рядом Санса с бокалом кетчупа, ей кажется, что она не до конца пробудилась. Она протирает глаза, но монстр никуда не пропадает, напротив, услышав движение, поворачивается к ней. - доброе утро, - он приветственно салютует ей бокалом. – признаться, ты меня немного испугала, сбежав ночью непонятно куда. Чара качает головой, с трудом собирая мысли в кучу. Воспоминания о прошедшей ночи постепенно возвращаются, и она чертыхается про себя, когда в голове всплывает ее неожиданная истерика. Она оборачивается, ища глазами Гриллби – находит его у одного из столиков, где обслуживает чету собак, быстро записывая в блокнот пожелания клиентов. - он написал мне, - предугадывая вопрос Чары, произносит Санс, делая глоток. – понятия не имею, откуда он узнал, что ты у меня ноч… Она перебивает его, не дав договорить. - Ты говорил ему, что мы снова… - спотыкается на слове, но делает усилие над собой и все же говорит: - …общаемся? Что-то блеснуло в глазах Санса на секунду, и он не спешит с ответом. Смотрит на Чару испытывающе, внимательно, будто пытаясь понять причину такого вопроса. Ей кажется, что он вовсе проигнорирует эту фразу, пока он не произносит наконец: - было дело. За лаконичным высказыванием кроется холодное «я бы не скрыл от лучшего друга». Говорил ли Санс Гриллби о том, чем занималась Чара после смерти? Говорил ли он хоть кому-то? Поистине тяжело нести подобный секрет в одиночестве. Но если бы говорил – стал бы Гриллби вчера вести себя так дружелюбно? Кто вообще будет вести себя дружелюбно по отношению к убийце? Чара растерянно смотрит на Санса, пока тот отвлекается на одного из посетителей, подошедшего спросить что-то. Ты правда простил меня, или притворяешься? Между ними – пара десятков сантиметров, разделяющих барные стулья, но на деле – годы молчания, непонимания и ненависти. Глупо надеяться, что пара проведенных дней вместе перечеркнет все это. Можно понять, можно спихнуть все на влияние Пустоты, можно понадеяться на то, что люди способны на перемены, но снова начать доверять? Они словно связаны нитью, которая идет от сердца к сердцу, окровавленной, заставляющей вновь и вновь возвращаться друг к другу. Санс стал ее первым другом после падения – Санс был последним, кого она раз за разом встречала после падения. Куда не убегай, нить натягивается и вынуждает идти назад, к истокам. Друг к другу. - знаешь, мы же изначально собирались идти сюда. Чара кивает. - Ну, в итоге мы же оказались здесь, верно? – она пытается улыбнуться. Почти получается. – Как и планировалось. Словно ведомые нитью. - признаться, когда я проснулся один, то сначала решил, что я сошел с ума и попросту придумал, что ты вчера приходила к нам, - вдруг произносит Санс. Он смотрит на нее пристально, не моргая, будто пытаясь прочитать, какую реакцию вызовут его слова. Чара думает, что так оно и есть. - сначала даже подумал, что произошел очередной перезапуск… Вот оно. Вот здесь. Санс без малейшего сожаления вскрывает рану, которая только-только начала зарастать корочкой. А на что она надеялась? На то, что она достойна прощения и жалости? Глупость. Только идиоты доверяют убийцам. «Дура, глупая дура». Ей хочется плакать. Опять. Она сминает в руках плед, который до сих пор лежит на ее плечах, пытается вздохнуть незаметно как можно глубже, чтобы успокоиться. Пора идти домой. В конце концов, мороз можно немного потерпеть, она быстро-быстро добежит до Ватерфолла, готова поспорить, что даже разрыдаться не успеет за это время – и от одной это мысли в горле формируется комок, а слезы начинают подступать к глазам. Она опускается на пол, стаскивая плед с себя и оставляя его на стуле, и на ватных ногах делает несколько шагов к выходу. Оборачивается, чтобы попрощаться – и едва не падает, когда на нее грубовато накидывают куртку. Чара непонимающе смотрит вниз, видит свежее пятно от кетчупа, поднимает взгляд – Санс деловито поправляет на ней шарф. От неожиданности она даже забывает, что хотела плакать. - Фриск устраивает посиделки, - буднично произносит он. Его костяшка ненароком касается подбородка Чары – ее прошибает током. – она позвала меня и Папайруса. как я понял, она очень надеется, что ты придешь. Он в последний раз слегка тянет на себя шарф, убеждаясь, что он закрывает всю шею, и на секунду его рука задерживается у чужого лица. Чара практически видит красную нить между ними. - Когда? - Тебе не стоит столько пить. В баре было темно и пусто – лампочка перегорела, час поздний. Пахло хлоркой от недавно вымытых полов. От этого тошнило. Или может дело в уже шестой по счету стопке – Санс не был уверен. Он не считал. От нравоучений Гриллби тянуло блевать еще больше, и он морщится, отворачиваясь от друга. Тот, нахмурившись, неподвижно стоял над другом, и только рука, протирающая стаканы, выдавала в нем тревогу. Его тяга к чистоте всегда обострялась, когда он нервничал. - налей мне еще. - Ты серьезно?! - да не ори ты, - поморщился Санс, потирая голову ладонью. – я тебе все верну, завтра зарплата… - Да плевал я на деньги, мне не жалко. Ты посмотри, что с тобой происходит… Разговор на повышенных тонах усугублял тошноту. Санс скривился, подавляя рвотный позыв. Буквально искрящийся от ярости Гриллби не обратил на это никакого внимания. - Я все понимаю, у тебя горе, ты переехал от отца, это все тяжело… Но напиваться в слюни – это явно не выход. Я вижу, что тебе плохо, но… Санс почувствовал, как наружу рвется раздражение. Откуда Гриллби мог знать, как он себя чувствует? Откуда кто угодно мог это знать? - ты у нас в психологи записался? – рявкнул Санс. – давай мы еще тут проведем терапию, что уж тут. - Можем и провести, - не поддался на провокации Гриллби. – Если тебе поможет, сделаю что угодно. Но смотреть на то, как ты себя гробишь, я не собираюсь. Санс открыл рот, чтобы съязвить в ответ, но не успел – его грубо схватили за шкирку и поволокли. Он пытался сопротивляться, но был слишком пьян, и вялые конечности толком не слушались. Входная дверь с грохотом распахнулась, и Гриллби вытолкнул его на улицу. Свежий воздух освежал, успокаивал тошноту. Санс, покачиваясь, ухватился за стену, чтобы не упасть в сугроб. - Я не знаю, как до тебя достучаться. Я тебя больше не пущу, понятно? - да и пожалуйста! я и без тебя могу купить себе выпить. На них обернулись редкие прохожие, смущенные громкими криками в ночи, но Сансу было плевать. Он злился. Гриллби ни черта не понимал, какого это. Не иметь возможности заснуть, снова и снова прокручивать в голове последний разговор… - Приди в себя, - голос Гриллби звучал серьезно и тихо. - да пошел ты… Санс отмахнулся, отворачиваясь, и это было фатально – он, поскользнувшись, упал со ступенек прямо в сугроб. Снег мгновенно обжег холодом голые лодыжки, а в груди что-то взорвалось, и Санс расхохотался. Он смеялся, смеялся и смеялся, пока по лицу текли слезы, пока Гриллби смотрел на него сверху вниз взглядом, полным отвратительной жалости. - к черту тебя, и твой ебучий бар, и всю эту жизнь сраную к черту! думаешь, ты самый умный? – язвительные слова лились как рвота. Его тошнило сожалениями, невыполненными обещаниями и злостью. – пошел ты нахуй, Гриллбз. и свои сеансы психотерапии с собой забери… Гриллби молчал. Молчал, пока Санс продолжал смеяться, лежа в сугробе, в своей заляпанной Бог знает чем куртке. Молчал и смотрел. - Не ты один потерял ее. Дверь захлопнулась. Санс остался один.