To Love Yourself

Блаженное тепло. Папирус не чувствовал ничего другого. Впрочем, он и не хотел чувствовать ничего другого. Как долго он здесь лежал? Не так уж и важно. Для него не осталось ничего важного. Даже он сам. Что, если Санс найдёт его здесь в таком виде? Его брата больше нет. По его вине. Во всём этом был виноват только он сам. А теперь Санса уже ничего не вернёт. Его душа медленно увядала. Всё нормально. Ему было приятно. Ему было тепло. Чей-то голос? Санс? Неужели, он снова увидит его? Нет. Голос принадлежал женщине. Она кричала. Он не стал слушать. Он не будет говорить ни с кем, кроме Санса. Зачем? Что если она будет атаковать его? Тогда она получит все почести за убийство, а он умрёт гораздо быстрее. Отдалённо он чувствовал, как что-то происходит с его телом. Кто-то схватил его за руки и потянул куда-то. Его кости царапались о землю. Он был в движении. Они собираются бросить его в лаву? По крайней мере, там будет так же тепло. Он игнорировал внешние ощущения. Он просто хотел спать. Что бы ни делал другой монстр, ему было всё равно. Душа продолжала ускользать. В груди не было движения. Энергия внутри него быстро истощалась. Тепло начало отступать. Папирус не хотел, чтобы оно отступало. Ему было так хорошо и спокойно. Там был и другой голос — гораздо выше. Он звучал совсем рядом с ним. Неужели они не видят, что он спит? Зачем они пытаются говорить с ним? Он хотел, чтобы они скорее оставили его в покое. Что-то обернулось вокруг его груди, его рук и ног. Возможно, это наконец-то убьёт его. Хорошо. . . . Внезапный поток эмоций просочился в его сознание: тревога, решительность, отчаяние, любопытство, обожание... Всё это высасывало из него тепло. Нет. Верните его. Ему хотелось покоя. Он не хотел снова чувствовать что-либо ещё. Он мог прекратить это. Это даже было не так трудно. Ему всего лишь нужно было приложить небольшое усилие. И совсем немного энергии. Энергии у него не было. Впрочем, и ладно. Он остановил поток эмоций. Душа потухла. Он чувствовал это. Он готов был окончательно исчезнуть в любой момент. Наконец-то. В этом ощущении он растворялся. Душа ослабевала, теряла вес, словно пыль. Он больше ничего не чувствовал. Ничего, кроме… кроме… БОЛИ. О ГОСПОДИ, КАК ЖЕ БОЛЬНО. Что-то пронзило его. Кололо снова и снова. Грызло его душу, всё его существо. Как же это было больно. Как больно. Хватит. Дайте ему заснуть. Пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА. Боль нарастала. Он СГОРАЛ ЗАЖИВО. Все ощущения и осознание окружающего мира внезапно вернулись. Всё его тело била яростная дрожь, и он отчаянно пытался выбраться. Но что-то удерживало его. Он не мог двигаться, не мог дышать, не мог ничего. Огонь пожирал его душу. В него что-то закачивали. Он чувствовал поток внутри, этот поток захватывал всё. Крошечные раскалённые уколы пронзали каждую его кость. Всё болело. Всё горело. Его разум не мог выдержать этого. ЭТО БЫЛО СЛИШКОМ. Громкий, пронзительный звук оглушил его, отчего череп заболел ещё сильнее. Его собственный крик. Он кричал. Боже, он вообще когда-нибудь раньше кричал? Внезапно он понял. Его душа. Её не было у него в груди. ГДЕ ЕГО ДУША? Он открыл глаза. Было светло. Слишком светло. Белые лампы светили сверху прямо ему в глаза, ослепив его на короткое время. И боль бушевала всё сильнее. Нужно было найти душу. Почему её не было в его грудной клетке, в безопасности? Он огляделся вокруг, пытаясь найти её. Зрение было размыто. Если он найдёт душу, возможно, он сможет остановить это. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это прекратится. Он понял, что привязан к каталке. Кожаные ремни врезались в его обнажённую грудь и конечности, его позвоночник был выгнут дугой в попытке уйти от боли. Бушующий огонь продолжал мучить его разум, кости, всё. А затем он увидел её. Его душу. Справа от каталки стояла низкая зубастая ящерица-монстр в чистом белом халате и красных тонированных очках. Папирус смутно признал в ней Королевского Учёного. Но ни её звание, ни внешность не имели никакого значения. Было важно только одно: в своих лапах она осторожно держала его душу, сияющую красной магией. ЧТО ОНА ДЕЛАЛА С НЕЙ? В центр души была воткнута толстая игла. Учёная медленно давила на поршень, и в пульсирующий орган закачивалась яркая красная жидкость. Она сжигала его. Убивала его. ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ОСТАНОВИТЬ ЭТО. Волна костей полетела к ногам ящерицы. Душа Папируса у неё в лапах засияла ещё ярче. Учёная громко пискнула и запнулась, но в последний момент всё же удержалась от падения. Оклемавшись и бормоча что-то себе под нос, она посмотрела Папирусу прямо в глаза и со всей силы впилась в его душу когтями. БОЛЬ. Вместо медленного тления, что он ощущал раньше, теперь в него словно вонзили нож. Папирус подавился криком и судорожно дёрнулся вверх, когда жгучая и колющая боль смешались в нечто нестерпимое. На мгновение все его мысли заглушила агония. Это была пытка, настоящая пытка! Через какое-то неопределённое время боль от когтей стихла, оставив Папируса дрожать на медицинском столе. Скелет хныкнул, осознав, что полностью находится во власти этого монстра. Он не хотел больше применять магию. Ему нужно было сконцентрироваться на том крохотном запасе энергии, что остался у него для выживания. Тёмная тень упала на него, загородив огни — Капитан Андайн, её лицо искажала ярость. — Только посмей атаковать её ещё раз и в следующий раз ты не отделаешься лишь сожжённым лицом, Папирус! Он отвернулся от капитана и снова посмотрел на ящерицу — она вытащила шприц из его души. Но боль не прекратилась. Он резко ахнул и застонал от волны агонии, прокатившейся по его телу. Учёная вернула его пульсирующую душу в грудную клетку и подняла голову, чтобы посмотреть на Капитана Андайн, на её лице читалось беспокойство. Капитан улыбнулась ей: — Спасибо, Альфис. Ты хорошо справилась, — она посмотрела вниз на Папируса, и выражение её лица сменилось отвращением. — Не могу сказать того же тебе, идиот! Жалкое зрелище. Не могу поверить, что из всех монстров я возложила надежды именно на тебя. Папирус снова всхлипнул и повернул голову на бок, не в состоянии смотреть на неё. Она издевательски усмехнулась, и тень над скелетом исчезла. Стыд вместе с невыносимой болью выжигали его изнутри. Непрошеные слёзы потекли по его скуле на медицинскую простынь. Он зажмурился, пытаясь восстановить контроль над собой и над этими уродливыми эмоциями. Никто бы не потерпел такого отвратительного зрелища, и он не мог их винить. Это было жалко. Он был жалок. — Отвези его вниз и положи вместе с остальными. Ослепляющий свет, к счастью, исчез. Папирус был рад этому даже несмотря на то, что его глаза всё ещё были закрыты. Каталка пришла в движение. Шум скрипучих колёс отдавался в комнате эхом. На секунду скелет почувствовал тяжёлое хриплое дыхание учёной на своём лице, а затем услышал громкие шаги когтистых лап по плиточному полу. От сильных химических запахов Папирус чувствовал болезненную слабость. И хотя неожиданный спазм заставил его снова дёрнуться, с каждой секундой боль понемногу отступала. Но чем слабее была боль, тем быстрее к нему возвращались чувства, сильные как никогда прежде. Теперь такое далёкое блаженное тепло сменила едкая смесь скорби, вины, стыда и чувства одиночества. Но было что-то ещё. Оно пульсировало в его душе и покалывало его кости. Кажется, Папирус ещё никогда в жизни не испытывал это чувство так сильно. Даже когда он был ребёнком и верил, что сможет завоевать весь мир. Даже когда он встретил человека и совершил своё первое в жизни убийство. Даже когда… он рассказал брату о своих чувствах. Тогда мир ещё не полетел к чертям. Тогда Папирус ещё был самим собой. Скелет лежал на носилках, его везли в неизвестном направлении, боль всё ещё пульсировала в его костях. Он тщетно пытался осознать всё, что с ним случилось, но одно новое чувство в нём превосходило все остальные. Он был полон решимости.