История моей любви

       В четырех стенах я начинаю сходить с ума. Хочется как можно скорее выйти на работу и заняться расследованиями, чтобы времени на разные ненужные мысли не оставалось, но я понимаю, что пока не в состоянии этого сделать - слишком слаба.        Валя больше не звонит: ни мне, ни сыну. Убеждаю себя в том, что это к лучшему - мне нужно прийти в себя.        Спустя два дня решаюсь выйти на улицу. Хочется прогуляться и понять, как я буду чувствовать себя вне дома. Едва оказываюсь за пределами подъезда, как осознаю, что еще не готова к подобным вылазкам, но небольшую прогулку я все-таки совершаю, после чего устало поднимаюсь домой. В последующие четыре дня я вновь выхожу на улицу, с каждым разом понимая, что самочувствие постепенно улучшается. Голова больше не болит, от тошноты я избавилась давно, хожу уверенно, опираться на стены перестала еще в больнице, а теперь и на улице ощущаю себя вполне нормально. А значит, можно выходить на работу. Конечно, бегать за подозреваемыми я пока не смогу, но во всем остальном я уверена, что справлюсь.        Меня не было чуть больше двух недель, но этого времени хватило, чтобы я успела соскучиться по работе и коллегам. Рогозина рада меня видеть, но толком поговорить мы не успеваем, ее отвлекает телефонный звонок.        - Спустись к Вале, - шепчет она, поднимая трубку. Я тяжело вздыхаю и выхожу из кабинета руководства.        «Вот так сразу, да? Не успела прийти, и сразу к Антоновой?».        Правильно, чего тянуть, нужно сразу ударить по больному: если выстою - могу приступать к работе, а нет - придется еще посидеть на больничном. Вхожу в морг, усмехаясь собственным мыслям, но натыкаясь взглядом на Валю, торможу и чувствую, как сердце начинает радостно биться. Кажется за то время, что мы не виделись, она стала еще красивее. Как же я соскучилась по ней!        - Рит, я сейчас закончу, - не отрываясь от бумаг, которые заполняла, сказала она. - Ты пока раздевайся и ложись на кушетку.        - Антонова, ты совсем свихнулась? - даже не размышляя, тут же спросила я, не сводя с нее глаз.        Она вскинула голову и удивленно посмотрела на меня:        - Ты зачем пришла?        - Ну, явно не затем, о чем ты подумала! - огрызаюсь я, не понимая, что она вообще несет. Она реально свихнулась? Или что происходит?!        - Вообще-то я на работе... - начинает она, но я ее грубо прерываю.        - Когда тебя это останавливало?        Кажется, теперь и она думает, что у меня поехала крыша. Смотрит изумленно, а на лице читается такое недоумение, что я начинаю думать, будто и правда отупела, пока сидела дома. Она вертит в руках ручку, отводит от меня взгляд и начинает смотреть в стену перед собой. Я стою недалеко от ее письменного стола, но подойти ближе не решаюсь. Неужели теперь мы даже общаться нормально не сможем, и ругань и издевки, это все, что будет между нами? Тут мне начинает казаться, что то равнодушие, которое она изображала до аварии, было гораздо более лучшим выходом из ситуации, чем то, что происходит сейчас.        - Тебе Галя ничего не сказала? - она наконец-то берет себя в руки и поворачивается ко мне.        - Сказала о чем? - не понимаю я.        - О своем решении. - Она молчит и смотрит на меня, а я начинаю закипать, не понимая, о чем идет речь. Валя сдается и объясняет: - Ты раньше времени вышла на работу, а она переживает за тебя и не хочет, чтобы ты снова свалилась на несколько недель. Вот и попросила последить за твоим здоровьем пару дней и если я пойму, что ты еще не готова возвращаться к работе, она отправит тебя домой долечиваться.        - И каким образом ты будешь следить за мной? - сдавленно спрашиваю я, понимая, что повела себя, как самая последняя дура.        - Самым обычным. Утром и вечером буду брать у тебя кровь на анализы, делать электрокардиограмму и измерять давление. Все это займет минут пять, не больше.        Я наконец дохожу до стула и буквально падаю на него. Вот зачем она отправляла меня на кушетку! А чтобы сделать кардиограмму, мне нужно было раздеться. Черт! Раздеться до трусов перед Антоновой! Я, конечно, понимаю, что она видела меня и без них, но когда это было?! Сейчас безобидная процедура проверки сердца кажется мне самым изящным и тонким издевательством над моей психикой. Как только Валя могла согласиться на это?! Хотя, кто ее спрашивал? Рогозина наверняка просто поставила ее перед фактом и все.        Я, конечно, люблю игры, люблю спорить, люблю влезать в различные интересные ситуации, и в данном случае могла бы сделать то, что от меня требовалось - раздеться и лечь. Но какой в этом смысл, если я заранее проигрываю? А я жуть как не любила проигрывать! Здесь же изначально была ситуация, которая заведомо не давала мне ни единого шанса на победу. Мне ничего не мешало поддаться Вале, но я переживала за свое психическое здоровье. Оказаться перед ней обнаженной, чувствовать на себе ее мимолетные прикосновение, пока она будет устанавливать на мне датчики и при этом ощущать ее так близко, что стоит протянуть руку, как я дотронусь до нее... Вряд ли я сдержусь. Не смогу. Просто не смогу. Попробовать, конечно, я могу, но зачем? Издеваться над собой я не любила, а доказывать свое равнодушие не имело смысла: мы обе знали, что у меня не получится этого сделать.        Я посмотрела на Валю. Поручение Рогозиной и ей не доставляло удовольствия, но она не могла ослушаться полковника. Всмотревшись лучше, я заметила нервозность Антоновой, которую она пыталась скрыть: она, так же как и я, боялась момента, когда я окажусь перед ней без одежды. И пусть все должно было занять всего пару минут, мучений это доставило бы на несколько часов. Так зачем издеваться над собой и друг над другом?        Я так соскучилась по ней, что не могу сдержаться и начинаю скользить по ней ласкающим взглядом. Распущенные волосы, завитые мелкими прядками, красиво обрамляют ее лицо, на котором, как всегда, идеальный макияж. Голубой рабочий костюм оттеняет глубину ее глаз и обтягивает ее фигуру, позволяя любоваться округлой грудью, стройными ногами и плоским животом. Она кажется какой-то неземной и слишком юной. Невероятно красивой и соблазнительной. Глаза против воли опускаются к груди, но задерживаются на шее, на которой висит стеклянная мышка. Та самая, которая в прошлый раз едва не свела меня с ума. На сей раз ничего не меняется. И вроде бы я кошка, и я точно сильнее мышки, но почему-то именно она вновь изводит меня и загоняет в угол, из которого я не могу выбраться.        «Черт возьми, Антонова, как у тебя это получается?! Еще никто и никогда не смел меня обыгрывать так просто, абсолютно не прилагая к этому никаких усилий! А тебе и делать ничего не надо, всего-то посмотреть на меня и улыбнуться, и я тут же начинаю таять, добровольно сдаваясь в твой плен».        Чувствую себя полной дурой, но при этом понимаю, что не хочу сбегать от этой наглой маленькой мышки. Мышки ли? По-моему это я уже давно стала какой-то подопытной мышью, а Валя играет со мной, как кошка, давая мне свободу, но при этом, не позволяя сбежать. А я, словно идиотка, ничего не имею против этого.        «Власова, когда ты стала такой мягкотелой? И с каких пор ты позволяешь кому-то одерживать над тобой власть?».        - Ты же понимаешь, что все показатели будут превышены? - тихо произношу я, не отводя от нее глаз. - И мое сотрясение здесь ни при чем.        - Понимаю, - так же тихо соглашается она.        А что еще мне оставалось? Мы обе это знали, но лучше уж сейчас об этом сказать, чем продемонстрировать ей очевидное зашкаливающими показателями.        Валя осторожно выдыхает, а мне кажется, что она это делает с облегчением.        - Пойдем, я у тебя хотя бы кровь возьму, - вставая со стула, говорит она, направляясь в другой конец морга.        Я провожаю ее взглядом и, тяжело поднявшись, иду за ней. Я, конечно, надеялась, что она полностью откажется от затеи обследовать меня, но взятие крови на фоне всего остального, кажется мне вполне безобидной процедурой, и я начинаю думать, что вполне могу ее выдержать.        Но, как оказалось, и это способно выбить меня из колеи. Антонова стояла слишком близко от меня и как бы я не пыталась от нее отвлечься, взгляд все равно устремлялся на нее. Я до сих пор слишком отчетливо помнила, какова ее кожа на ощупь, помнила, какие ласки могут дарить ее пальцы, которые в это самое время слегка подрагивали и пытались без промаха попасть иглой в мою вену. Помнила, как она откидывала голову назад, когда я начинала двигаться поцелуями от ее губ вниз, помнила, как прогибалась, когда я доходила до груди. Помнила, как ее глаза меняли цвет, переходя от голубизны чистого летнего неба до синевы бушующих волн океана. Я помнила все, даже то, что не хотела помнить.        Когда шприц стал медленно наполняться кровью, я отвернула голову и закрыла глаза. Я не боялась происходящего, мне просто нужно было хоть немного отвлечься от Вали, которая была так близка сейчас. Но отвлечься не получилось. Получилось еще глубже погрузиться в воспоминания, потому что теперь в нос еще явственнее ударил аромат ее духов, обволакивая картинки, мелькающие в моей голове, запахом.        Захотелось прижаться к ней, сжать в своих объятиях и просто побыть рядом. Ни о чем не думать, ни о чем не мечтать, просто погрузиться в этот момент с головой, позволяя себе стать слабой и хоть на время прекратить сдерживать себя. Но Валентина отошла прежде, чем мои чувства вырвались из-под контроля, и начала заниматься моей кровью. Я поняла, что она намеренно не смотрит на меня, потому что ей так же не просто, как и мне, и, не желая больше мучить нас, я решаю сейчас же покинуть морг.        - Рит! – окликнула она меня, вынудив остановиться. – Я очень надеюсь, что ты будешь благоразумной и побережёшь себя. Если с тобой что-то случится, Галя всех собак спустит на меня, и будет права, - тихо заканчивает она.        Я резко разворачиваюсь, пытаясь угомонить неожиданно вспыхнувшую злость, но понимаю, что сдержаться не смогу. Неужели она считает меня полной дурой?! Думает, что я наплюю на свое здоровье и уже сегодня приступлю к работе в полной силе? Я что, совсем на идиотку похожа?        Впиваюсь в Валю глазами, открываю рот, чтобы поставить эту выскочку на место, и тут же закрываю его. На ее лице отчетливо читаются беспокойство и тревога, и я понимаю, что к крикам и выговору Рогозиной они не имеют никакого отношения. Плевать ей на недовольство подруги, она на самом деле волнуется за мое здоровье, но пытается это прикрыть приказом начальницы.        Я медленно вздыхаю, пытаясь справиться с собственными чувствами и устоять на месте, а не броситься к ней, и начинаю говорить:        - Валь, то, что я вернулась на работу раньше времени, не значит, что я вольюсь в дела с полной силой. Я дружу со своей головой, даже если кто-то думает иначе, - хмыкаю я. – К тому же, я уверена, Майскому дан приказ не спускать с меня глаз, поэтому я точно буду под надежной защитой. – Я немного успокаиваюсь и замечаю, как Антонова тоже слегка расслабляется. – Я буду осторожна, обещаю.        И на черта я это сказала?! Ведь можно было обойтись без последних слов! Понятно же, что они были произнесены с одной целью: окончательно успокоить Валю. И пусть они исполнили свое предназначение, на меня они подействовали с точностью наоборот – я вновь начала нервничать.        Поняв, что нужно как можно скорее уносить отсюда ноги, я снова развернулась и устремилась к двери.        - Зайди ко мне завтра утром, - произносит Валя мне вслед. Я притормаживаю, ожидая продолжения. – Я опять возьму у тебя кровь, мне нужно будет сравнить все показатели.        Я, не оборачиваясь, киваю и быстро выхожу из морга.        Очень медленно все возвращается на свои места. Постепенно я снова вливаюсь в привычную рабочую колею и вновь учусь не реагировать на Антонову. Опыт по сдерживанию собственных чувств у меня богат, вот только он какой-то бессмысленный, потому что толку от него нет. Да и какой смысл пытаться создавать равнодушный вид, если мы обе знаем о чувствах друг друга? До аварии был момент, когда я усомнилась в любви Валентины, но после ее истерики в больнице у меня больше не было сомнений. Только какой в этом прок? Любя друг друга, мы не в силах быть вместе, а все, что можем испытывать от собственных чувств, это боль.        Иногда у меня проскальзывали мысли о том, чтобы возобновить наши отношения. Я была уверена, что Валя не устоит и поддастся мне. Только для чего это делать? Через несколько месяцев мы вернемся к тому же, на чем остановились. Хотя нет, на сей раз мы к этому вернемся гораздо раньше. Я не смогу делить ее с мужем. Не смогу. Поэтому и продолжаю себя сдерживать.        Временами мне казалось, что я сама упускаю свое счастье. Что за нашу с Валей любовь нужно бороться, пусть и с ней самой. Что нужно убедить ее в том, что мы можем быть счастливы, и что наши чувства тоже имеют право быть. Я просто должна доказать ей, что она может на меня положиться, что то, что я испытываю к ней, не временное увлечение, а настоящая любовь. Но что я могла сделать? Броситься ей в ноги и начать твердить о том, как я в ней нуждаюсь? Я и без этого за те четыре месяца, что мы были вместе, проглатывала слишком многое, чтобы сейчас снова пройти через эти мучения. Нет, если бы я знала, что это что-то изменит, я не задумываясь кинулась бы к ней. Но она несвободна. Она знает о моей любви, но все равно остается в семье. Более того: она отвечает мне взаимностью, но все равно живет с мужем. Так зачем лишний раз терзать себя и ее, пытаясь доказать, как я люблю ее? Было слишком много пройдено, чтобы сейчас сорваться и вновь вернуться назад. Все это причинит гораздо большую боль, чем прежде, а мне этого совсем не хотелось.        Вот так я и жила. Училась сдерживать себя в присутствии Вали, училась получать удовольствие от наших встреч, пусть те и происходили только по работе, училась бороться со злостью и ревностью, когда видела, как она садилась в машину, чтобы отправиться домой. Училась радоваться ее улыбкам, понимая, что за ними ничего не скрывается, училась радоваться ее хорошему настроению, за которым не было никакой подоплеки, училась разговаривать с ней, не ища подводных камней за ее словами.        Я понимала, что когда-нибудь мои чувства поутихнут, но пока я училась с ними жить и училась быть счастливой просто оттого, что Валя находится в одном здании со мной, оттого, что вижу ее, оттого, что знаю, что с ней все в порядке.        На данном этапе моей жизни этого было достаточно.