Brown Sugar

      Первое, что видит Юнги, когда окончательно приходит в себя, это обеспокоенное лицо Чон Хосока, потом уже замечает, что лежит на диване в своей студии, по которой разбросаны исписанные и помятые листы - песня, которую нужно было закончить на выходных.       - В чём дело? – парень отчаянно пытается вспомнить, что произошло. Он помнит лес, помнит проникающую в самые дебри души темноту, холод, забор, кровь. Подняв к лицу руку, он не видит ни крови, ни разодранной кожи, лишь грязь под ногтями. Какой глупый сон.       - Это я тебя должен спрашивать! – Хосок слегка трясет бедолагу за плечи и помогает подняться, удостоверяясь, что тот может стоять сам.       - Я не уверен, - голова болит, но Юнги не хочет обременять Хоупа дополнительными проблемами, поэтому старается не обращать внимания на пульсацию в висках.       - Постарайся вспомнить. Ты не отвечал на звонки. - Хосок садится в кресло напротив дивана, видимо, ожидая, что воспоминания, разбитые вдребезги, неожиданно соберутся, и Юнги расскажет, что же на самом деле случилось, - Все ребята за тебя переживали. Они сейчас ждут моего звонка с хорошими новостями. Намджун уехал разговаривать с менеджером. Он хочет, чтобы завтрашнюю запись перенесли на четверг, ведь в таком состоянии никто не должен тебя видеть. Ты же говорил, что держишь все под контролем?!       - Помолчи, пожалуйста, - Юнги закрывает глаза и слышит шум. Кто-то шепотом читает рэп, слова которого разобрать не удается. В комнате только двое, значит, это он.       - Давай сейчас вернемся в общежитие, где ты нормально поспишь, в кровати, а не на полу среди кучи мусора.       - Это мой текст!       - Ты так уверен? Прочитал я тут пару строчек. Не думаю, что такое вообще стоит хоть кому-то показывать, а ты их так спокойно разбросал. Не боишься, что люди решат, будто сам Мин Юнги растерял свой талант? – Хоуп протягивает один из сотни смятых листов Мину, и тот пытается разобрать почерк.       - Ты это в припадке писал, что ли? – спрашивает у самого себя рэпер.       «Нахуй иди»       - Он же тебя послал, верно? – грустно смеется Хосок и откидывается на спинку кресла.       «И ты тоже»       - И тебя тоже, - говорит Юнги и комкает бумажку еще сильнее. Прицеливается в мусорную корзину. Бросок. Промах. – Эх, давно я уже не играл.       - Мы звали тебя позавчера на площадку. Почему ты не пошёл? Погода была отличная, и воздух прохладный.       - Тогда вы позвали не меня, - сделав акцент на последнем слове, Юнги подхватывает свою куртку, брошенную на спинку дивана еще несколько ночей назад, и разворачивается к двери, желая закончить этот разговор, но бросает вдогонку. – И был второй час ночи.       - Так мы едем? – Хоуп нехотя потягивается, разминая затекшие плечи, и встает, чувствуя легкое головокружение, которое проходит, стоит лишь немного встряхнуться.       Юнги выходит в коридор первым. Шаги медленные, будто помимо собственного веса на плечах парня лежит груз в два раза тяжелее его самого, оттого и появилась эта вечная сутулость. Здание плохо отапливается, окон не так много, поэтому воздух холодный и спертый. Находясь здесь двое суток подряд, приходится часто выходить на перекур, иначе можно просто свалиться в обморок. Свет тусклый: некоторые лампочки перегорели еще год назад, некоторые работают слабо, остальные же просто изредка загораются и тут же погасают. Расстояние до двери – тридцать шагов, однако сейчас это все три сотни. Секунда равняется минуте. Тиканье наручных часов Хосока, идущего следом, кажется таким громким, даже заглушает голоса в голове Мина.       - Ты чего шатаешься-то?       Хоуп беспокоится. Он беспокоился и год назад, во время записи клипа Юнги для микстейпа. Тогда, когда впервые появился в их группе кто-то другой. Лишний. Тот, кто мог разрушить в одночасье все, что создавалось годами, разрушить веру каждого участника группы в мечту, почти недостижимую, но согревающую душу. Если Мин изо всех сил старался достигнуть того, где они сейчас, то он наоборот разрывал все на мелкие куски. «И так теперь будет всегда: ты создашь, я – уничтожу».       Во всех предыдущих клипах с самого дебюта Юнги старался показать свою крутость, дерзость. Там, где он хотел улыбаться, ему приходилось кривить усмешку. Там, где хотелось плакать натягивать спокойствие. В какой-то момент парень понял, что, если просто стоять и вести себя отчужденно от всего, можно создать видимость того крутого человека, который нужен был по сценарию. Нужен был фанатам для их фантазий. Однако всегда спокойный и доброжелательный Юнги не мог постоянно пускать людям пыль в глаза в виде экранного персонажа. Тогда-то и явился он. Тот, кому всегда легко дается эта напускная крутость, потому что он и сам по себе такой. «Наплевательское отношение? Легко. Изобразить драку? Да раз плюнуть, а вот, как меня потом остановить, вы уж сами придумаете. На выступлениях я буду таким, каким вы хотите меня видеть, и даже больше. А за пределами сцены я, так уж и быть, буду возвращать эту недоделанную версию себя. Пусть он и дальше строит из себя взрослого, запираясь в своей каморке и выдавая советы направо и налево». Однако, поверить ему было самой глупой ошибкой.       Никто не должен был узнать об этом. Мин считал себя монстром. Нет, неправильно. Он считал монстром его, живущего внутри. Он боялся его до дрожи, до истерик по ночам, до литров пролитых слёз, впитавшихся в старую подушку. Рэпер стал запираться в себе еще больше, закрывая дверь студии на замок и включая на ноутбуке записи со всех концертов, чтобы посмотреть на уже не себя со стороны.       Тот день он никогда не забудет. Слова режиссера о том, что нужно быть более дерзким. «Что это вообще значит?» - думал парень: «Я такой, какой есть. Неужели этого недостаточно?». Каждый листок с очередными строчками для новой песни неизменно заканчивались фразами «Стань лучше» или «Изменись». «А может, я не хочу? Почему я должен это делать?» - с этими мыслями парень засыпал прямо перед рассветом и просыпался, когда солнце только успевало взойти. С пустотой в голове, усталостью во всем теле он тренировался до изнеможения. Репетировал, репетировал и репетировал, а когда репетиции заканчивались, он прокручивал строчки и движения в голове. И вот, когда он уже был готов свалиться от недосыпа прямо посреди съемок, под крики «да выпусти ты, блять, внутреннего зверя», Юнги не выдержал. Очнулся он уже в общежитии, в комнате Хосока, который строчил что-то в своем блокноте и не сразу заметил проснувшегося друга. «Я не знаю, что там произошло, но это явно был не ты» - пробормотал Чон себе под нос. Этих слов хватило, чтобы парень подскочил к Хоупу и, заглянув в открытый ноутбук, лежащий на столе, с уже готовым видео, замер, нажав на старт. Он не помнил этот кадр, не помнил, как взрывал все вокруг себя, как и не помнил таких строчек в своём тексте. Это был Юнги и не Юнги одновременно. Он видел своё отражение, но в тоже время кого-то абсолютно чужого. С экрана на него смотрел Шуга. Тот Шуга, которого все и ожидали увидеть. Тот Шуга, каким Юнги не мог стать. Он смотрел насмешливо, с небольшим презрением, издевкой. Это стало началом кошмара для Мина, кошмаром в виде самого себя.       - Я… - слова даются рэперу тяжело. Перед глазами все плывет. Картинка по спирали сливается в непонятное тусклое пятно. Голос Хосока стихает, и слышится лишь противный, наглый смех, - я в порядке.       - Ты чего несешь? Ты же чуть не грохнулся прямо тут! – Чон подхватывает друга за секунду до падения того и облокачивает на себя.       - Я тебе, блять, сказал, что в порядке. Какого хуя ты меня трогаешь, мудло? – парень отдергивает свою руку так резко, будто коснулся кого-то зараженного, и стремительно удаляется прочь, пролетая расстояние до выхода.       - Эй! Ты куда? Юн… Шуга, мать твою!       Случись это впервые, Хосок бы так и остался стоять на месте, пытаясь сообразить, что произошло. Но он был частым свидетелем таких моментов. «Даже слишком частым», - говорил он себе.       - Хен, - остановившись прямо у двери, бросает парень, не поворачиваясь к собеседнику, - ты забыл добавить «хен», придурок. Увидимся в общежитие.       Шуга открывает дверь и исчезает из виду, но по коридору всё еще раздается его раздражающий смех.