Sonne

Луна постепенно убывала. Истончалась, словно лёд на озере в конце марта. В какую-то из ночей от луны остался лишь огрызок толщиной с сосновую иголку. А на следующий вечер Райнер подошёл к Жану и предупредил: — Давай сегодня без глупостей. Оба волка знали, о чём речь: сегодня должен был прийти Армин. Жан хотел сперва поспорить, возразить, что он всегда осторожен и во всём знает меру, а потом подумал: и правда, слишком много хаоса приносит его любопытство; пускай лучше всё идёт своим чередом. И, склонив голову, ласково ткнулся ею Райнеру в плечо, выражая свою покорность. Армин пришёл в сумерках. Жан заметил его издалека. Яркий огонёк тревожно раскачивался туда-сюда в темноте, иногда скрываясь среди деревьев. Огонёк, слишком большой для светлячка и явно чуждый этому месту. Огням в лесу нельзя доверять. Огней в лесу следует бояться. Огни могут быть знаком того, что приближается враг, чьи глаза горят в темноте. Поэтому о любых огнях в стае полагается предупреждать. Жан не предупредил. Только смотрел, как огонёк всё растёт, превращаясь в большой лучистый шар. На секунду его сковал ужас: вдруг и правда солнцу вздумалось опуститься после заката не за горы, а сойти прямиком в лес, чтобы сжечь всё живое на своём пути? Но за качающимся солнцем слышны были шаги, и Кирштейн знал, кому они принадлежат. Круглое солнце вскоре изменило очертания на более вытянутые. Армин вышел на волчью поляну, держа в руке лампу. Огонёк за её стеклом вблизи оказался совсем маленьким, и с трудом верилось, что с дальнего расстояния его можно было принять за небесное светило. Армин поставил лампу на камень, молча отдал Райнеру корзину и плюхнулся на своё обычное место под деревом, забыв даже постелить плащ на уже остывавшую землю. В движениях его была какая-то несвойственная ему размашистость, усталость, лишены они были прежней щепетильности и бережности. Корзинку уже успели разорить под чутким руководством Саши и Имир, а Армин всё сидел неподвижно, будто превратившись в часть сосны за его спиной. «Без глупостей», повторял Жан себе, воровато оглядываясь на Райнера, «Без глупостей». В пирожке, который он дожёвывал, попалось что-то твёрдое и неприятно хрустнуло на зубах. Проступавший на небе малиновый закат терял краски. Небо готовилось к ночи. Волки тоже готовились, вот и разбежались кто куда, не думая даже отдохнуть после еды. На поляне рядом с логовом остались лишь Армин и Жан. И всё-таки никаких глупостей Жан делать не собирался. Ведь разве желание узнать, что происходит, можно называть глупостью? Проглотив остатки пирожка, Жан опустился на землю перед человеком. — Не побежишь с остальными? — спросил Армин, обводя отсутствующим взглядом пустую поляну. — Хочешь, чтобы я ушёл? — усмехнулся Жан. Армин ничего не ответил, лишь неопределенно качнул головой, отчего его зелёный капюшон скрыл его лицо ещё больше. — Ты сегодня сам не свой, — заметил Кирштейн, — Что стряслось? — Всё как обычно, — дежурно ответил Армин. Он врал. Не было всё как обычно. Обычный Армин при всём своём спокойствии живой, любопытный, внимательно наблюдающий за волками, удивляющийся всему в лесу, широко распахивающий глаза, когда пугается, и едва заметно улыбающийся, когда видит незнакомый цветок или читает книгу. А ещё обычный Армин — это Армин, который его, Жана, боится. Боится остаться с ним вот так наедине. Боится, что его съедят. Тот же Армин, что перед волком был сейчас — не более, чем тень, отбрасываемая причудливо танцующим язычком пламени в лампе. И страхом от этой тени больше не пахнет. Ни капельки. Жан какое-то время думает, а потом делает глупость. — Эй, — говорит он Армину, — Сколько ещё будешь прятаться от меня в своей этой ракушке? Говорит и поддевает подбородок Армина когтистой рукой, понуждая того посмотреть себе в глаза. Получается грубовато, но Армин не отворачивается и послушно следует взглядом туда, куда ему велено. Глаза его болезненно тусклые и неестественно равнодушные. — Ничего не произошло, — качает головой Армин. — А должно было? — догадывается Жан. Армин пару мгновений смотрит сквозь него, затем переводит взгляд на лампу. Её сбивчивое пламя начинает приплясывать в его синих глазах. — Я надеялся, что произойдёт. Что что-то изменится, — признаётся наконец Армин, и капюшон падает с его головы, — Ты ведь не думал, что я прихожу к вам по своей воле? Жану только и оставалось, что раскрыть рот: за всё время ему и в голову не пришло, что не каждый селянин отважно вызовется отправиться прямиком в волчье логово, а уж после истории с охотниками — и подавно. — Когда я шёл сюда впервые, я не ждал, что вернусь, — продолжил Армин, — никто не ждал. Оттого в деревне тщательно выбирали того, кто пойдёт. Он умолк, и Жану стало ясно, что рассказ дошёл до той части, о которой Армин говорить желает меньше всего. Он и не заговорит, а значит, Жан должен спросить сам. — Так почему выбрали тебя? — Потому что нет никого, кто стал бы тосковать обо мне. По крайней мере, среди живых. Эрен как-то упоминал, что считает Армина с собой одной крови, несмотря на свою неприязнь к людям. И когда Бертольд спросил, почему, тот ответил, что родителей Армина тоже убили охотники. Только это вышло случайно. Родители Армина отправились в лес за лечебными цветами, что положено собирать только ночью, вот их в утренних потёмках и спутали со зверем. Жан запомнил эту историю, но всё равно полагал, что у Армина в деревне есть другие родственники и друзья. Оказывается, одиноким волком может быть и человек. — Ты бы мог сбежать, — Жан говорит это спокойно, а у самого хвост колотится по земле, точно ушибленная палкой гадюка. — Они бы послали кого-нибудь другого. Кого-нибудь слабее меня. Разорви вы меня, может, было бы и лучше. Но когда вы меня не тронули, во мне загорелась слабая надежда. Я ждал, что, может быть, они оценят то, что я прихожу сюда ради всех них. Ждал, что обходиться со мной начнут от этого лучше, чем прежде. Но они вместо этого решили, что здесь мне самое и место. За ночь весь мой дом, куда могли дотянуться, изрисовали волчьими мордами. Мел с древесины стереть будет сложно. — Так вот, чего ты такой смурной, — Жан кивнул и улыбнулся самому себе, но не потому, что нашёл в случившемся с Армином что-то весёлое, а потому что он наконец понимал его. Понимал человека. Ночь окончательно вступила в свои права, и облака разошлись, обнажая звёздное небо. Где-то далеко в чаще громко завыл Райнер. Целых пять голосов с разных концов леса подхватили песню вожака. Ночные мотыльки и мошки суетливо вились вокруг лампы. Жан недовольно дёрнул ухом, отгоняя пару усевшихся на него мошек, и устроился у дерева рядом с Армином. — Я расскажу тебе кое-что, — начал он, — случилось это со мной не так уж и давно. Хотя кто знает, сколько раз я зимовал после этого? С самого детства, как мне довелось впервые услышать про людей, я живо интересовался ими. Наблюдал за ними незаметно да всё думал выйти к кому-нибудь из них, хоть и знал, что они, должно быть, перепугаются до смерти. Сам знаешь, какие они. Но чертовски хотелось знать, каково это, когда человек принимает тебя за своего, а не за опасного дикого зверя. Говорит с тобой, а не стреляет в тебя или не бросается бежать от тебя со всех ног. Мне казалось, что с людьми всё просто: спрятать уши да хвост — делов-то! Но и этого у меня не вышло с первого раза. Сколько же страха натерпелся — вспоминать стыдно. Расскажешь кому-нибудь про это — загрызу, слово даю! Долго пришлось готовиться, чтобы всё прошло хорошо, чтобы шапка с ушей не слетела и шерсть где-нибудь от волнения сама собой не вылезла. Но когда я решил, что готов, в одной большой деревне как раз устраивали праздник. Такой шанс я упустить не мог, вот и вышел в разгар праздника, когда к вечеру на улице собралась целая толпа народу. Ходил между торговыми рядами, смотрел, что продают, спрашивал, хотя у самого денег — ни гроша! Да и где мне их взять? Был у меня, правда, с собой трюфель. Слышал, эти грибы у людей высоко ценятся. Вот и договорился с одной торговкой на крынку какого-то людского пойла за трюфель. А когда протянул ей его, прищурилась, карга старая, и как заголосит: у тебя, мол, когти волчьи! Орала дурниной на всю чёртову деревню, пропади она пропадом. Я тогда сбежал оттуда сразу, а как — убей, не помню. Сами ноги вынесли. Тогда-то я и понял: для людей я чужой и всегда буду чужим. Как бы я ни старался, какие бы личины ни принимал, они не оценят этого и не примут это, потому что я слишком на них непохож, а этого они принять не могут. Боятся всего непохожего, понимаешь? — Понимаю, — сказал Армин и мягко прижал ладонью к земле беспокойный Жанов хвост, — Тихо-тихо… И погладил. Жан от этого замер и на несколько секунд прекратил дышать. По крайней мере, так Армину показалось. — Ты ведь тоже такой для этих людей, — подумав, продолжил Жан, — чуждый, непохожий на них. Даже пахнет от тебя, вон, по-другому! — Травами, — догадался Армин. — Травами, — повторил Жан, — Тебе лишь не посчастливилось оказаться с этими людьми одного племени. Оттого-то ты всё ждёшь от них принятия. Был бы волком, давно бы уже понял, что для них ты — чужак. Чужаком и останешься. И они для тебя — чужаки. Для чужаков ничего не делай. Они твоё доброе дело всегда найдут, как вывернуть наизнанку. Через неделю, как они тебя станут снаряжать в дорогу, бери побольше припасов да ступай на большой тракт. Найдёшь ещё своих людей, а этих — брось. Если ходишь сюда для них, значит, больше сюда не ходи. У тебя нет долга ни перед ними, ни перед нами. Жан всё говорил, а Армин слушал, не в силах вставить ни слова. От речей волка в теле его поднялась дрожь: не от страха и не от холода. Будто каждой фразой Жан хватал его за плечи и резко встряхивал, заставляя осознать его правоту. Армин привык критично относиться к чужим словам, привык всё проверять своим пытливым умом и всегда возражал на то, что считал неверным или несправедливым. За это даже в школе его не жаловали ни дети, ни учителя. Однако в словах Жана его обычно трезвый разум не нашёл ни одного изъяна, словно все эти истины были известны Армину уже давным-давно, а сейчас лишь всплывали из глубин его сознания на поверхность. — Спасибо, — тихо сказал Армин и посмотрел на Жана внимательно. Внимательнее обычного. Жан вернул этот взгляд с тем же пристальным вниманием. Так смотрят на человека, когда понимают, что больше никогда его не увидят.

***

Неделя тянулась долго, словно почтовая повозка по смытой дождями дороге, но за семь дней решимости у Армина не убавилось. Слова Жана всё так же отчётливо звучали в его голове. Собравшись в дорогу и заперев хорошенько дом, Армин вошёл в лес привычной тропинкой, но уже с иными намерениями. Больше он не станет делать то, что ему говорят чужие. Больше не станет пытаться спасти тех, кто выбрал его погубить. В конце концов, за всю его долгую жизнь даже те, кого зовут дикими лесными хищниками, оказались к нему добрее человека. Даже Эрен, который нещадно хаял людей, и тот проникся к Армину дружеским теплом, пусть причиной этого и стало общее для них несчастье. Эрен, однако, не был исключением, ведь даже вожак стаи, Райнер, обходился с Армином хорошо, а если и был с ним настороже, то хорошо умел это скрыть. Лидер из Райнера был отличный, и хотя сперва он показался Армину угрожающим, именно к нему Армин испытывал больше всего уважения. Заставить себя бояться Райнера у Армина так и не получилось, сколько он ни пытался. Конни был прекрасным следопытом, знал в лесу множество тропинок, которые охотно Армину показывал, и учил его различать следы разных зверей и птиц. Саша же — напротив — рвалась учиться у Армина всему, что он знал, да всё выведывала, что из лесных грибов и растений годится в пищу. Армин находил Сашу забавной, хоть в глубине души и тревожился от её чрезмерного пристрастия к еде, опасаясь, что волчица, если в край оголодает, вполне может позабыть про их товарищество. Имир знала о лесе не меньше, чем Конни и Райнер, а потому отважно помогала Армину доставать из самой болотной топи ценные лекарственные растения, а на предупреждения об опасности таких мероприятий только громко хохотала. Бертольд же вёл себя тише других, зато с удовольствием обсуждал с Армином охотничью книгу, в которую другие побоялись даже заглянуть. И пусть в их дискуссиях нередко чувствовалось напряжение, враждебности от Бертольда Армин никогда не ощущал. Скорее, была в нём какая-то скрытая осторожность, будто это Армин мог съесть его, а вовсе не наоборот. Но больше всех удивил Армина Жан. То, что он принял за агрессию со стороны волка в их первую встречу, на деле оказалось не чем иным, как природной недоверчивостью, а его настойчивое внимание к Армину — лишь интересом к людям, а вовсе не желанием его съесть. Однако после их недавнего разговора последнее было неважно. Больше Армин не боялся Жана. Больше не приходилось повторять полушепотом дедушкину считалочку, чтобы унять дрожь в руках. Страх его отсох и отвалился, словно корка кожи от застарелой раны. Захочет съесть — пусть. Более того, только одному Жану Армин и доверит вонзить в себя клыки, если придётся. Потому что уже доверил ему слишком многое. Лесная тропинка часто извивалась, терялась в буреломе, но Армин знал обходные пути. А главное, он точно знал, куда идёт. Вот и знакомая поляна. Армин машет рукой Бертольду и Эрену, ставит корзину наземь под радостные вопли Саши, а сам спускается к ручью, чтобы промочить пересохшее горло. Позади себя он слышит шелест травы и хруст сучьев. Совсем как тогда, на болоте. Только на сей раз Армин продолжает свой путь спокойно. Он присаживается на корточки у ручья, черпает воду ладонью и отпивает. За спиной у него звучит вопрос, которого он ожидал и ответ на который давно подготовил. — Почему всё-таки вернулся? — Ты же сказал ничего не делать для чужих, Жан. Больше я не делаю это для них. Я делаю это для себя.