Я так чувствую

      Мир, наконец, перестал кружиться в субботу.       Я просыпаюсь позже обычного, что меня совсем не удивляет. От любого стресса я вырубаюсь буквально за секунду.       Господи, какой же я тупой…       Я натягиваю одеяло на лицо; гладкая поверхность нагревается от моих горячих щёк. И я думаю о Стэне и Венди, хотя и не хочу. Он делится с ней больше, чем когда-либо со мной, потому что это глубже, чем просто дружба. Он отдал ей своё сердце, а с прошлой недели и своё тело. Независимо от того, насколько мы близки, я никогда не смогу пересечь линию дружбы, у нас никогда не будет такой связи. Это Рубикон, который мы никогда не пересечём. И самое ужасное — это осознавать, что я больше не самый важный человек в его жизни и что я никогда больше не буду им. Самое сложное — это осознавать, что его это устраивает.       Я закрываю глаза, пытаясь притупить боль, вызванную пустотой внутри. Я ненавижу дружбу; теперь я уверен в этом точно и окончательно.       И потом я неохотно вспоминаю о Картмане. Хотя я пытаюсь забыть, воспоминания не пропадают. Хотел бы я вернуть всё назад. Хотел бы я, чтобы всего сраного вчерашнего вечера не было. Это была худшая ночь в моей жизни, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь выкинуть её из головы. Всё произошло слишком быстро. Я был словно в фильме: понимал, что делаю, но не мог ничего остановить.       Я не хотел этого делать. Не таким образом, не с Картманом.       Я закрываю глаза руками, желая спрятаться, но не зная, от чего. От себя и, может, от собственных мыслей.       Какого чёрта я наделал?       Картман?!       Чувствую желчь в животе и понимаю, что хочу поговорить с Кенни. Он никогда и ни за что меня не осудит. Жаль, что я не могу пойти к Стэну, как бы сильно я этого не хотел. Мне нужно обдумать, что скажу ему, потому что я уверен, что хочу ещё больше расхуярить собственную жизнь.       Я сбрасываю одеяла и беру телефон со стола. Голова снова начинает гудеть, поэтому мне нужен кто-то, кто поможет разобраться в путанице. Я быстро набираю нужный номер и слушаю гудки, но в ответ лишь получаю бездушный голос автоответчика. Быстро выключаю телефон.       — Чёрт подери!       — Кайл?       Я в момент поворачиваюсь к источнику детского голоса, попутно сбивая карандашницу со стола. Айк заглядывает в двёрной проём; его взгляд осторожен, когда он смотрит на меня с телефоном. Я шумно выдыхаю и закатываю глаза.       — Боже, Айк.       — Что случилось?       — Ты напугал меня до чёртиков. Ещё не понял, что не так?       Он входит в мою комнату и закрывает за собой дверь. Очевидно, он решил, что я ещё не слишком зол и не дам ему подзатыльник.       — Тебе Стэн названивал прошлой ночью.       — И? — рычу я, стараясь отпугнуть Айка для его же блага, и опускаюсь, чтобы собрать разбросанные карандаши и аккуратно сложить их в карандашницу.       — Он тебе названивал, а тебя не было дома. И его сейчас здесь нет, а ты поздно проснулся, — спокойно говорит он. — Это ненормально. Что-то не так.       — О, я так понимаю, ты теперь мамин маленький нацистский шпион, да? — шиплю я.       — Нет, — качает он головой. — Мама слишком занята своим новым сбором средств и ничего больше не замечает. Я просто знаю, когда ты ссоришься со Стэном, потому что после ссоры у тебя всегда такой взгляд.       — Какой взгляд? — огрызаюсь я, больше злясь на себя за то, что позволил девятилетнему ребёнку разозлить себя.       — Этот взгляд, — отвечает он, указывая на моё лицо. — Как будто у тебя нет души.       Мне не удалось сдержать выражение удивления. Я не ожидал чего-то такого глубокого, такого тревожного и тёмного. Я вопросительно касаюсь щеки, наблюдая за пронизывающим взглядом Айка.       — Словно свет в твоих глазах погас, и в них больше ничего нет, — говорит он грустным голосом. — Словно ты мёртв, хотя тело продолжает жить.       Я слегка приоткрыл челюсть; настолько он был внимателен. Я не понимал, что это было настолько очевидно для него; но даже более того, было невероятно то, как он ясно описал то, что я на самом деле чувствовал. Я откашлялся, закрыв рот, чтобы казаться более собранным, чем-то было на самом деле.       — Это всё?       Вздохнув, он пожал плечами и сел на мою кровать.       — Мне нужно поговорить с тобой.       — А мне нужно найти Кенни, — жалуюсь я. У меня были свои проблемы, куда мне ещё? — Ты не можешь поговорить с папой?       Он с явной издёвкой смотрит на меня.       — И получить совет из доисторической эпохи? Нет, спасибо.       Я слегка улыбнулся.       — Хорошо, — признаю я. — Убедил, — я сажусь рядом, ненадолго забывая о собственных проблемах.       Он начинает со вздоха, глядя в потолок.       — У меня есть друг…       — Пожалуйста, — прервал я. Он хмурится и зло смотрит на меня. — Ты же не думаешь, что я не в курсе, что речь пойдёт о тебе?       — Это обо мне, — говорит он. — Позволь мне закончить.       — Прости, — я поднимаю руки вверх, защищаясь и мысленно радуясь, что ему достался мой энергичный характер, несмотря на то, что мы даже не одной крови. Наверное, всё дело в воспитании.       — У меня есть друг, — он делает паузу и сморщивает губы, задумавшись. — Это своего рода друг.       — Как Картман? — спрашиваю я, сразу же пожалев, что снова о нём подумал. Содрогаюсь.       — Нет, типа девчонки, — признаётся Айк. — Мы играем на противоположных сторонах площадки.       Я понимающе киваю, вспоминая те дни и то, как удобно то, что это негласное правило держало Венди и Стэна врозь. Иногда я хочу, чтобы он всё ещё работало; гормоны рушат всё.       — Но она мне очень, очень нравится, — тараторит он, и мне кажется, что произнеси он это чуть медленнее, он бы покраснел сильнее; я бы увидел ярко-бордовый, а не светло-розовый цвет, едва окрашивающий его щеки.       — Ну если она твоя подруга, ты ей тоже должен нравиться.       Он корчит гримасу, словно ему больно физически.       — Из-за меня у неё бабочки в животе не летают.       — Откуда ты знаешь?       — Я её спросил.       — Ого, у тебя есть яйца, Айк, — моргнул в недоумении я.       Он улыбается, глаза мигают в смущении.       — Ну, я попросил её подругу спросить её.       Я хихикаю, игриво тыкая его в плечо. Он усмехается, но быстро останавливается.       — Я думал, что смогу завоевать её, но она лишь разозлилась, — он удручённо вздохнул. — Ей нравится мой друг Филмор.       — Ауч.       — Да, — он горько смеётся. — И она ему тоже нравится.       Воцарилась тишина; Айк молча ждал ответа, нахмурив брови, пока я анализировал ситуацию. Он наверняка надеется услышать то, что хочет. Но я не мог подвергнуть его такому разочарованию; я не буду лгать, чтобы защитить. В конце концов, ему будет лишь больнее, учитывая, что шансы не в его пользу.       — Айк, — я закрываю глаза, чувствуя, что моя собственная боль в сердце болезненно проходит по венам с каждым ударом сердца. — Ты хочешь знать правду?       По одному взгляду на него я могу сказать, что он раздавлен.       — Потому что если не хочешь, то лучше найди кого-то другого для разговора, — предупреждаю я, не желая причинить ему ещё больше боли ужасной правдой.       Он кивает, сглотнув. Я вижу, как он сжал пальцами покрывало.       — Правда, Айк, — выдыхаю я, напоминая и самому себе тоже о действительно страшном откровении, — в том, что нельзя заставить кого-то полюбить себя, независимо от того, насколько сильно ты этого хочешь. Да, иногда подарки и лесть работают какое-то время. На некоторых людей.       Я признаю это несколько неохотно, надеясь, что он не настолько отчаянный, чтобы попытаться что-нибудь изменить.       — Но и лесть — не лучший выход, потому что на самом деле она не даёт настоящей любви. Реальной. И в конце концов, дорогие люди перестанут верить тебе и просто уйдут, — я потёр лицо, чувствуя усталость. — Тяжело, да? Отпустить надежду, что, может быть, она передумает и каким-то чудом вдруг почувствует то же самое к тебе?       Он снова кивает, но молчит. Думаю, он пытается держать себя в руках; его глаза начинают опухать. Я положил руку ему на плечо и грустно улыбнулся.       — Я не понимал этого до недавнего времени, но держался за такую же надежду в течение очень долгого времени. Но чем дольше ты за неё хватаешься, тем становится тяжелее отпустить её; и каждый раз, когда ты понимаешь, что чувства того человека не изменились, становится больнее ещё сильнее.       — Это когда-нибудь пройдёт? — я едва слышу его шёпот.       — Не знаю, — покачал головой я.       Я снова закрываю глаза, думая о Стэне и стараясь не делать этого одновременно.       — Я не говорю, что ты не должен надеяться, потому что у тебя есть надежда. Я хочу сказать, что стараюсь не допустить, чтобы она овладела всеми остальными эмоциями. Тебе девять, Айк.       Он улыбается мне, а ему в ответ.       — Это отстой, я знаю, но лучшее, что ты можешь сделать для себя и для своих друзей — это просто быть собой. Она тебе всё равно будет нравиться, и это нормально, потому что нельзя изменить свои чувства. Когда-нибудь ты ей понравишься или когда-нибудь ты поймёшь, что она про тебя забудет. Нормально держаться за эту надежду, но не зависеть от неё. Не позволяй ей причинить тебе боль больше, чем нужно.       Он смотрит вниз, на свои руки; выражение его лица стало задумчивым.       — Прости, Айк.       Прежде чем я успел осознать происходящее, Айк крепко обнял меня.       — Спасибо, Кайл.       Я замираю, не понимая, помог ли.       — … Обращайся.       Айк идёт к двери, но затем ненадолго останавливается, пытаясь проанализировать происходящее и меня.       — Не сдавайся, — советует он. — Стэн тоже теряет душу, когда тебя нет рядом.        Дверь закрывается до того, как я успел впасть в состояние шока.

***

      Кенни не давал о себе знать целые выходные, поэтому в основном я подолгу гулял и запирался у себя в комнате. Я беспокоился о Стэне, отталкивался от Картмана и недоумевал из-за Айка и его проницательности. Мои мысли не давали мне покоя все выходные, но всё же каким-то образом я заставлял себя большую часть времени спать. Я не чувствовал себя хорошо, но я также не чувствовал себя больным… не в традиционном смысле.       К утру понедельника я не чувствую себя лучше, но встаю почти на час раньше и иду прямо мимо автобусной остановки и прямо в школу; мои мысли так далеки ото всей суеты, что я едва что-либо помню.       Даже когда я оказываюсь в классе на двенадцать минут позже, а учитель зло смотрит на меня, мне требуется минута, чтобы туман в голове рассеялся, и я мог с ужасом понять, что за партой рядом с моей никто не сидит.       Стэн не пришёл в школу.       Вес тысячи тонн раскаяния тянет у меня в животе, но даже когда я плетусь к своей парте и сажусь за неё, беспокоясь, почему его нет, слова Айка сами собой вспыхивают ярким пламенем в голове: Стэн тоже теряет свою душу.       Откуда Айку знать что-то подобное? Может быть, он и правда шпион; не нацист, а просто жуткий, раздражающий младший брат. Но он как-то всё узнал, и я не могу не почувствовать почти подавляющее чувство облегчения. Облегчение и…надежду.       Я сильно качаю головой и быстро фокусируюсь на уроке. Надеяться нельзя. В любом случае, не об этом, не о нём. Эта история закончилась давным-давно, когда он влюбился в девушку ещё до того, как достиг половой зрелости.       Девушку.       Теперь я понимаю, что дело не в том, достаточно ли я хорош; я мог бы быть лучшим, что когда-либо случалось с ним, но это всё равно не имело бы никакого значения. Стэн не хочет меня, потому что он не может хотеть меня. Его мозг не запрограммирован на это.       Я нахмурился, накарябав что-то ручкой в блокноте. Хотел бы я как-нибудь его переписать.       — Кайл, — шипит знакомый голос, отчего моё сердце останавливается. Я забыл о Картмане, а это нехорошо. Было неизвестно, как он отреагирует на меня сейчас, но, скорее всего, всё обернётся не в мою пользу.       Я сглатываю, боясь пошевелиться. Внезапно я осознаю каждое своё движение и каждого человека в классе. Он же не настолько глуп, чтобы разоблачить то, что случилось с нами, да? Думаю, что он осознаёт, что если расскажет всем правду, то его засмеют вместе со мной.       — Кайл! — снова рявкает он, и я чувствую боль от попавшей в меня резинки. Я тут же разворачиваюсь, но останавливаюсь, когда вижу его самодовольное выражение. Моё лицо бледнеет.       — Как ты это сделал? — спрашивает он, вертясь на стуле. Я никогда не видел его таким счастливым, кроме того дня, когда мы ездили в Каса Бонита.       — Что?       — Кхм, Кайл?       Я поворачиваюсь назад и вижу смотрящую на меня миссис Джордан, которая поставила руки на пояс.       — Я тебя не отвлекаю своей лекцией?       — Картмана лучше спросите, — бормочу я, мрачно разглядывая край папки.       — Мистер Картман? — спрашивает она. Из-за её сильного британского акцента ненавистное мне имя прозвучало даже как-то лучше. Правильнее.       Я слышу, как он прочищает горло.       — Надеюсь, вы сможете простить меня. Я просто уговаривал моего хорошего друга Кайла обратить больше внимания на урок. Я многому у вас научился.       — Ну тогда, — выдыхает она, выглядя чрезмерно польщённой его лестью. — Я могу продолжить?       Она возвращается к доске и продолжает лекцию об Эдгаре Аллане По, а я пылающим взглядом смотрю на Картмана.       — Что? — невинно спрашивает он, а затем выражение его лица становится самодовольным.       Скорчив недовольную гримасу, я продолжаю игнорировать его. А это нелегко; не тогда, когда я чувствую, как он взглядом сверлит мне затылок. Желудок словно прилип к стенкам живота, и за это чувство я ненавижу себя ещё больше.       Я смотрю на пустую парту Стэна, жалея о том, что мне не всё равно. И я не могу не задаться вопросом, каково было бы с ним быть. С полной уверенностью заявляю: я бы ни сбежал, ни пожалел бы об этом.       Я закрываю глаза, позволяя воображению действовать на своё усмотрение, размывая тревожную память о реальности и заменяя её фантазией.       «Это не было бы небрежно», — решаю я.       Может быть, спонтанно, возможно, даже быстро. Хотя гораздо мягче, нежнее. Но всё же более интенсивным, более страстным.       По телу пробегают мурашки.       С Картманом это было небрежно. Не просто с какой-то неловкостью; всё было плохо. Его прикосновения были чужими и безличным; почти холодными. И жадными. Прикосновения Стэна совершенно противоположны. Даже хлопок по спине посылает по моим венам десять тысяч вольт. Они всегда так теплы, так значимы. Всё, что он делает, пусть даже самая мелочь, всегда что-то для него значит. И если случайное прикосновение его руки к моей способно расплавить мне кости и превратить кровь в огонь, что намеренные интимные прикосновения сделают со мной?       Я чувствую, как тепло плавится в желудке, и я борюсь с желанием пустить слюни, думая об этом. Я быстро осматриваю класс, пытаясь отвлечься от потенциально опасности, которая, как я чувствую, начинает формироваться у меня штанах; я делаю ошибку, посмотрев на Картмана снова. Мой желудок перевернулся, когда я увидел его ухмылку. Не могу сказать, стоит ли мне опасаться.       «Встретимся после урока», — беззвучно произносит он. Я непонимающе моргаю.       Блять. Картман же не такой тупой, чтобы думать, что я теперь его парень, да? Это же просто мерзость какая-то.       Я обдумываю мысль, чувствуя разъедающую кислоту в желудке. Когда звенит звонок, я подпрыгиваю на месте, а после выбегаю из класса быстрее всех. Но всё тщетно. Коридор в мгновение ока был переполнен другими учениками, и я чувствую, как Картман схватил меня за рубашку и развернул лицом к себе. От его прикосновений мне хотелось блевать; я помню, как он потел и задыхался. Он снова улыбается своей странной, ненормальной улыбкой. И даже хуже: я вижу восхищение в его глазах; не знаю, что он затеял, но простым шантажом он не отделается.       Желчь поднимается по горлу, и, когда он снова касается моей руки, я поворачиваю голову в сторону и выблёвываю содержимое желудка на скользкую плитку. Картман отскакивает назад; его глаза расширяются.       — Какого хуя с тобой не так в последнее время, еврей? Забеременел что ли?       Я смотрю на него сквозь ресницы, хватаясь за живот. Мне не стало лучше. Надеюсь, меня больше не стошнит. Чёрт, ещё и уборщика жалко.       — Ого, тебе нужно к медсестре… Твой ребёнок зелёный и воняет, — рекомендует он.       — Пошёл нахуй, — прошипел я, и, слегка шатаясь, прошёл мимо него и направился в сторону туалета. К счастью, он меня отпустил.       Оказавшись внутри, я хватаюсь за края раковины, чтобы не упасть, и закрываю глаза. Почему, чёрт возьми, я так по-идиотски себя веду? Я брызгаю водой на лицо и вытираюсь зернистым бумажным полотенцем. Я уже знаю ответ на свой вопрос: потому, что без нужной поддержки я разваливаюсь.       Я сминаю бумажное полотенце и бросаю его в мусорку, затем смотрю на своё отражение, ненавидя себя. Я вижу своими глазами, о чём говорил Айк. Во взгляде нет эмоций, я просто как зомби. Я даже не знаю, как всё стало так плохо.       Но это должно прекратиться. Прямо сейчас. Я не могу продолжать делать это с собой, я не могу продолжать делать это со Стэном. Я слишком зависим от него, слишком нуждаюсь в его компании. В моей жизни есть место и для других друзей. Мне не нужно быть со Стэном постоянно. Я хотел бы увидеть его снова. Мы бы снова потусовались. Я должен его отпустить. Я должен перестать держаться за эту ложную надежду. Мы были и всегда будем лучшими друзьями. Я знал это; даже сейчас мы друзья, несмотря на ту глупую ссору, ставшую виной всему. Стэн — мой лучший друг. Всегда и навсегда. Это моя утешительная мысль.       Я моргаю; выражение лица искажается болью, а после всё вокруг размывается из-за слёз.       Единственная проблема заключалась в том, что я больше не хотел быть его лучшим другом; не только его лучшим другом. Я хотел быть его всем, как он каким-то образом стал моим всем.       И я не знаю, как могу тусоваться с другими друзьями и в действительности наслаждаться этим, когда я несчастен и скучаю по Стэну каждую секунду, когда он не рядом со мной. Это как быть без кислорода и пытаться не обращать внимание на то, что ты даже дышать не можешь.       Слишком навязчиво? Возможно. Безумно? В точку. Но я хочу его, и не знаю, как это остановить.       Дверь туалета распахивается, и я быстро отворачиваюсь, чтобы скрыть опухшие глаза, надеясь, что это не Картман.       — Вот он где! — узнаю я голос Баттерса. Повернувшись, замечаю, что Кенни заходит вслед за ним.       — Картман сказал, что тебя стошнило в коридоре, — объясняет Кенни, внимательно рассматривая выражение моего лица. — Ты заболел или так реагируешь на происходящее?       — С чего бы мне так реагировать? — спрашиваю я в недоумении.       — Из-за Стэна, — выражение его лица подсказывает мне, что он не понимает, серьёзен ли я.       Я чувствую что-то странное внутри при звуке его имени; чувство страха, возбуждения. И боли.       — Что там со Стэном? — спрашиваю я.       На мгновение он замирает, а после вздёргивает бровь.       — Чувак, где, чёрт возьми, ты был все эти сраные выходные? — спрашивает он, но продолжает, не дожидаясь ответа. — Венди бросила Стэна в пятницу вечером. С тех пор о нём никто не слышал.       Шок пронизывает моё тело, застывая в венах. Первое, что я чувствую, это счастье, от которого мне хотелось упасть. Но это длится недолго, потому что в следующую секунду перед глазами предстаёт девятилетний Стэн с чёрным макияжем. Моё сердце снова начинает биться быстрее. На этот раз их отношения были куда глубже, они были намного серьёзнее. Что происходит с ним сейчас, если уже тогда всё было настолько плохо?       — Кайл? — Кенни положил руки мне на плечи, слегка встряхнув. — Стэн в порядке? Ты в порядке?       — Никто ничего от него не слышал? — спрашиваю я, просто чтобы убедиться, что я правильно всё понял. Кенни поджимает губы, беспокойство мелькает в его глазах, и он кивает; таким серьёзным я никогда его не видел.       — И ты тоже, — он не спрашивает, хотя, очевидно, он удивлён этим откровением.       — Мы подрались, — стыдливо объясняю я.       — Блять, — он опускает руки и голову. — Это нехорошо.       Баттерс широко, почти лихорадочно открыл глаза.       — Ну… может быть, кто-то должен убедиться, что с ним всё в порядке.       Ему не нужно повторять дважды. Я тут же собираюсь выбежать, чуть не падая, когда Кенни остановил меня.       — Его мама позвонила бы, если бы что-нибудь… действительно плохое случилось.       Мы смотрим друг на друга; он внимательно изучает меня через заросшую чёлку. Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что он имел в виду.       — Стэн не стал бы этого делать, — тараторю я; вышло громче, чем я хотел.       — Вероятно, нет, — соглашается он, старясь не смотреть прямо на меня; думаю, что если бы не выблевал свой завтрак ранее, то точно сделал бы это сейчас. — Он только что потерял любовь всей своей жизни, Кайл. Он сказал мне… — он делает паузу, быстро взглянув на меня. Выглядит виноватым.       — Что? — спрашиваю я так тихо, что едва слышу собственный голос.       Его глаза, кажется, тают, превращаясь в извинения.       — Что он копил деньги, чтобы купить ей кольцо, — я безучастно смотрю на него. — Обручальное кольцо.       От тяжести его слов у меня подкосились колени, и я не упал лишь благодаря тому, что он держал меня за плечи. Он, казалось, ожидал такой реакции. Но мне всё равно, когда моё сердце раскалывается на миллион кусочков.       — Это, — говорит он, казалось бы, пытаясь спрятать рану, которую сам только что оставил, — ужасно. Но вы с ним подрались? — он медленно отпускает мои плечи, убеждаясь, что я могу стоять. — Это беспокоит меня больше всего. Стэн может пройти через всё, потому что он силён. Но ты, Кайл, — он делает паузу, громко вздыхая. — Я не думаю, что он может жить без тебя.       Часть меня уверена, что эти слова не должны утешать. От них мне не должно стать лучше. Мне и не лучше… Только немного, но в основном я разволновался ещё больше.       — Ему и не придётся, — признаюсь я, хотя даже не чувствую, как мои губы двигаются.       Кенни улыбается; выглядит он дьявольски и ангельски одновременно.       — Его мама позвонила бы, — уверяет он меня снова. — Но пора перестать хандрить, жалеть свою жалкую еврейскую задницу и наладить с ним контакт. Не жди.       Я киваю, понимая и удивляясь тому, когда он стал таким разборчивым в людях. Не думал, что он замечал что-то кроме женской анатомии. В последнее время я, казалось, ошибался во многих вещах, и этому я был действительно рад.       — Просто не испорть остаток дня, хорошо? До тех пор он будет в порядке, — он обхватывает меня рукой и ведёт к двери, а Баттерс преданно следует за нами.       Они провожают меня до научного класса, хотя у них обоих французский на противоположной стороне здания. Французский был ими выбран, потому что парни были уверены, что девчонки будут в восторге; а я об этом никогда не думал, потому что не пытался произвести на них впечатление. Стэну нравилось, когда я говорил на иврите, хотя я и не очень хорошо говорил; поэтому другие языки мне не хотелось изучать. Мне было интересно впечатлять его тем, что мне было известно. И я говорил с ним на иврите; говорил с ним наедине.       «Я флиртовал с ним», — внезапно понял я, шокированный таким откровением.       Ему нравилось, как звучал неизвестный ему язык; он смотрел, как я двигал языком и губами, чтобы произнести слова правильно. Я даже научил его нескольким; первым было «заин». Я сказал ему, что это значит «собака», и он называл Спарки «пенисом» около месяца. Он не мог понять, почему мне было так смешно, но как только он посмотрел значение в интернете и всё понял, то сказал, что не повторит ни одного моего слова, которое хоть отдалённо не напоминает английское.       Я вспоминаю обо всех таких мелочах, пытаясь пережить этот день; поражает, насколько кокетлив я был с ним на самом деле. Как он мог не замечать этого? Но ведь и я тоже не замечал. Он не видел в моём поведении чего-то необычного, потому что не искал.       Только после обеда я понял, что Венди тоже нет. Я сижу напротив Кенни и Баттерса, ем свой сэндвич и думаю о ней. Чем может руководствоваться совершенно здравомыслящая девушка с высокими моральными ценностями, чтобы потерять девственность с кем-то, кого она планировала бросить менее чем через неделю? Если только это не было запланировано. Может быть, поэтому она не здесь; может быть, она тоже убита горем. Но что могло пойти не так? Ничто не предвещало беды.       Картман сидит рядом со мной, но я едва замечаю его, пока не осознаю, что он сверлит меня взглядом. Желчь снова стекает по стенкам желудка.       — …Ты же не будешь снова блевать, да? — спрашивает он, немного отклонившись от меня. Тут же немного отодвигаюсь.       Я смотрю на свою еду и качаю головой.       — Что, чёрт возьми, с тобой? — спрашивает он, сжимая крошечную коробку молока в кулаке. — Разве ты не должен быть счастлив? Стэн и Венди расстались!       Я украдкой взглянул на Кенни и Баттерса; они смеются и выглядят веселее, играя с едой, чем поедая её, что не нормально для Кенни; хотя он практически переехал к Баттерсу и теперь хорошо питается каждый день.       Довольный их игрой, я смотрю на Картмана, но когда открываю рот, словно теряю голос.       — Что? - насмехается он.       — Если ты расскажешь кому-нибудь о том, что произошло, то только подставишь самого себя, — предупреждаю я.       Моргнув, он безучастно смотрит на меня.       — Не понимаю, о чём ты говоришь.       Я с силой сжимаю сэндвич, от чего виноградное желе сочится на стол.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю.       Его глаза вспыхивают; отвращение и гнев горят пламенем в его глазах. А потом они исчезают.       — Нет, Кайл, — говорит он, звуча приятно и вдумчиво. - Боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду.       Я чувствую, как бешено бьётся сердце; но он без стеснения смотрит на меня, бросая очередной вызов. Вдруг я перестаю душить свой обед и понимаю, что у него всё-таки есть план. Он хорошо знает, о чём я говорю, но уже решил, что этого никогда не было. Это был наш маленький секрет, который никто из нас не хотел говорить. Никто не должен узнать.       Невольно расслабляю уголки рта, и думаю, что вижу, как Картман почти улыбается. Я не видел его по-настоящему счастливым несколько недель, и знаю, что это из-за Венди. К счастью для меня, он будет слишком занят, преследуя её, и перестанет доставать меня.       — Перестань улыбаться мне и ешь свой сраный обед, чёртов еврей, — рычит он себе под нос.       Я закатываю глаза. По крайней мере, не больше, чем обычно.

***

      Его мама в ужасном состоянии.       Я иду прямо к Стэну домой после школы, стремясь всё исправить и нервничая чуть больше. Я никогда не ссорюсь с ним, так что не знаю, как себя вести.       Шерон открывает дверь; её лоб исполосан глубокими линиями беспокойства, но она облегчённо выдыхает, когда видит меня; правда, она немного смущена тем, что я в этот раз постучался. Обычно я просто захожу внутрь.       — Кайл, я так рада, что ты здесь, — вздыхает она; уверен, это не просто банальная вежливость. — Он ни с кем не хочет разговаривать.       — Всё так плохо? — хмурюсь я.       — Он постоянно прогоняет меня. Я все выходные не могла уговорить его поесть. Что с ним происходит?       — То есть вы не знаете?       — Что я должна знать? — отчаянно спрашивает она. — Что случилось с моим ребёнком?       Я сомневаюсь, стоит ли мне сказать. Но разве это такой большой секрет? И я не могу смотреть, как кто-то так волнуется. Сомневаюсь, что всё станет хуже, чем сейчас.       — Венди порвала с ним, — объявляю я. — Снова.       Она явно расслабляется и откидывается на диван.       — Всё это из-за девушки? — смеётся она, но я уверен, что ей не кажется это смешным.       — Всё это из-за девушки, — повторяю, грустно улыбаясь иронии.       Она лишь качает головой, а я поднимаюсь на второй этаж. Как только добираюсь до его комнаты, я стою за дверью, не чувствуя прилив смелости и боясь, что он не простит меня. Наконец я вздохнул и повернул ручку.       В комнате так темно, что мне требуется секунда, чтобы глаза привыкли. После я закрываю за собой дверь. Чувствую, как сердце изнывает от боли.       Занавески небрежно закрыты. У кровати стоит поднос с нетронутым супом и солёными крекерами, а чуть дальше замечаю небольшое мусорное ведро, переполненное использованными салфетками Kleenex.       Стэн лежит на спине, положив одну руку на лицо. Я приближаюсь, замечая, как его живот слегка приподнимается и опускается. Я думал, что он спит, пока не дохожу до кровати и не замечаю, как влага стекает по его руке в том месте, где сгиб локтя прикрывает его глаза. Боль в сердце угрожает задушить меня.       — Стэн, — прокряхтел я.       Боже, я не могу смотреть на него в таком состоянии. Хуже всего, что он даже не заметил моего присутствия; он так подавлен, что его нормальные рефлексы перестали работать.       Он медленно убирает руку с лица, глядя на меня. Морской синий цвет его глаз выглядит безумно притягательно сейчас. В уголках его глаз начинают скапливаться новые слёзы, присоединяясь к тем, которые он уже пролил. Он закрывает глаза и снова прикрывает их рукой. Всё его тело начинает дрожать от тихих рыданий.       — Всё будет в порядке, Стэн, — я прикасаюсь к задней части его руки, набираясь смелости, когда он не одёргивает её. Я сижу на краю матраса, медленно разворачиваясь, пока не оказываюсь рядом с ним спиной к изголовью кровати. Левую руку я кладу ему на правое плечо. Плевать, что сейчас всё выглядит по-гейски; он не в том сейчас состоянии, чтобы замечать такие вещи. Кроме того, мы с ним не похожи на других парней. К этому привыкаешь после проведённых ночей в одной кровати во время совместных ночёвок.       Я подвигаюсь немного ближе, поворачиваясь к нему, оборачивая руку вокруг его плеча и притягивая его ближе к себе, пока Стэн не оказывается в моих объятиях. Он прижимает лицо к моей груди, а я кладу подбородок ему на макушку. Я мягко глажу его по спине, надёжно удерживая рядом. Парень начинает рыдать сильнее, немного громче на этот раз; он крепко хватается за мою футболку.       — Я бы принял всю твою боль, если бы мог, — говорю я. — Ты значишь для меня слишком много. Разве ты не знаешь? — я дышу глубоко, жадно вдыхая его запах. — Прости, что я так разозлился на тебя.       Он зарывается лицом мне в грудь; всхлипы разрывают его горло. Я крепче обнимаю его, прислонившись щекой к его волосам и закрывая глаза.       — Я прямо здесь, Стэн, — шепчу я. — Я знаю, каково это. Я поддержу тебя.       И тогда он полностью растворяется в моих объятиях.