Я так чувствую

Стэн заснул через два часа после сильных рыданий, а я изо всех сил боролся со своей сонливостью. Обнимаясь с ним, я почувствовал такое спокойствие, которое раньше никогда не чувствовал. И мне хочется наслаждаться каждой секундой, проведённой с ним. Я хочу насладиться этим временем, потому что другого шанса у меня не будет.       Однако к восьми часам я понял, что мне нужно уйти. Мама уехала в Вашингтон сегодня утром, чтобы протестовать против нового законопроекта, принятого в Колорадо. Когда мэр не послушала, мама решила ехать в Белый дом. Папа поехал с ней, чтобы она не повторила канадскую войну, которую начала, когда мне было восемь; поэтому Айк сейчас в полном одиночестве. И, хотя я был уверен, что он будет в порядке, мне не хотелось рисковать. Он, может, и «гений», но ему всего девять. Я думал о том, чтобы взять Стэна с собой, но будить его мне совершенно не хотелось. У меня было чувство, что только во сне он смог, наконец, успокоиться, поэтому мне не хотелось его беспокоить.       Я закрываю глаза, обнимаю его и осторожно убираю его руки и ноги, которыми он ловко зацепился за меня, затем вылезаю из-под него, двигаясь настолько медленно, что мне потребовалось целых шесть минут, чтобы полностью освободиться. Я стою и мнусь у кровати; улыбаюсь одним уголком губ, когда смотрю, как он уткнулся лицом в подушку, словно мне в шею. Я наклоняюсь и оставляю лёгкий поцелуй на его обнажённом правом виске.       — Люблю тебя, — шепчу я ему, заставив себя уйти. Я неохотно закрываю дверь его комнаты, а после вздыхаю и прислоняюсь к ней.       Я чувствую его запах на одежде, чувствую слёзы, которые высохли у меня в горле. Касаясь пальцами шеи и сжимая зубы, пытаясь удержать чувство его прикосновений.       — О… Боже, Стэн, — с тоской выдыхаю я, борясь с собой, чтобы не вернуться. Должно быть, я сумасшедший, раз ухожу. Когда я снова получу возможность провести всю ночь, зажатым между Стэном и кроватью? Я всё ещё чувствую, как его тело прижимается к моему, его дыхание касается моей кожи. Я закрываю глаза, когда покалывать начинает ниже линии пояса.       — Как Стэн?        — Господи! — услышав голос Шерон, я подпрыгнул на месте и приложил руку к бешено бьющемуся сердцу. — Чёрт, — тяжело дышу я. — Простите.       Сначала я не был уверен, извиняюсь ли я за то, что выругался перед ней, или за восхитительно неправильные вещи, которые я хочу сделать с её сыном. Но она улыбается, и я понимаю, что она понятия не имеет, о чём я думал.       — Ты во всём разобрался? — перефразировала она свой вопрос.       — Ну, эм, — я ещё раз выдохнул, пытаясь успокоить нервы. — Он на самом деле… ничего не сказал, но я думаю, что у нас всё будет хорошо.       Она кивает, выглядя удовлетворённой, хотя всё ещё тревожной.       — Он просто такой… несчастный. Не знаю, как ему помочь.       — Не беспокойтесь. Ему станет лучше, — заверяю я, моля Бога о том, что я смогу ему помочь.       Она по-матерински касается моего подбородка и безмолвно улыбается, а я понимаю, что стал выше неё. Интересно, когда это случилось?       — Я немного волновалась. Знала, что они расстанутся, а ещё ты не часто приходил, и я волновалась, что рядом с ним никого не будет. Но вот ты здесь, — она слегка коснулась указательным пальцем моего носа. — Ему очень повезло, что у него есть такой друг, как ты.       — Подождите, вы знали, что они расстанутся? — она кивнула, и я продолжил. — Но как?       — Женская интуиция. Кстати, насчёт Венди… — она отходит и ещё раз улыбается. — Ну, что сказать? Просто помни, что нельзя позволять девчонкам вставать между вами.       Я в замешательстве нахмурился. Она совсем запутала меня своей «женской интуицией».       — Ты уже уходишь?       Какое-то движение привлекает моё внимание, и я смотрю позади неё. Я вижу синее сияние телевизора внизу, и понимаю, что Рэнди пришёл домой с работы. Как хорошо, что он не пришёл к нам; он вроде как гомофоб, хотя я не до конца уверен. Он терпелив, но интересно, что бы он сделал, если бы узнал о моих мыслях о Стэне. Запретил бы он нам общаться?       — Кайл?       — Простите, — я снова смотрю на Шерон, забывая о плохих чувствах. — Да, ухожу. Айк дома один.       — О-о, понятно, — она поднимает руку, затем кладёт её мне на плечо и ведёт меня по коридору. — Шейла снова поехала в Белый дом. Если вам двоим что-нибудь понадобится, просто позвоните мне.       — Спасибо. Я зайду завтра после школы, — когда мы дошли до гостиной, я взглянул на Рэнди, окружённого искусственным светом телевизора, по которому, кстати, показывали футбол. Он кивает мне.       — Здорово, Кайл.       — Здравствуйте, мистер Марш, — сказал я, наблюдая, как он сделал несколько глотков пива.       Он похож на Стэна, только старую его версию с усами, и это сходство меня беспокоит, потому что сходство не заканчивается на тёмных волосах и достойной журнала улыбки. Особенно, когда Стэн в такой депрессии, я вспоминаю о запасе алкоголя, который он прячет дома, и начинаю беспокоиться.       Но Стэн выглядит лучше, чем отец и, я надеюсь, он сделает правильный выбор. Он умнее практически во всех сферах жизни. Если он сделает что-то не так, то я тут же надеру ему задницу и, надеюсь, он сделает то же самое со мной. Я не позволю, чтобы депрессия поглотила его. Ни за что.       Я улыбаюсь Шерон.       — До завтра, — говорю я, выходя за дверь в мягкость сумерек.

***

      Айк сидит за кухонным столом, когда я прихожу домой; учебники и тетради с домашней работой разложены перед ним. В его левой руке калькулятор, в который он вбивает уравнение ластиком карандаша, который держит в правой.       — Привет, Кайл, — говорит он, не глядя на меня.       Я открываю дверь холодильника и вытаскиваю коробку молока.       — Неужели «гений» в самом деле пользуется калькулятором? Господи Иисусе.       Он закатывает глаза, бросая карандаш в стопку бумаг. Тот катится по столу и падает на пол.       — Не говори маме.       — Думаешь, мне не насрать? — смеюсь я. — Мы со Стэном были бы в четвёртом классе сейчас, пытаясь запомнить таблицу умножения, если бы не калькулятор. И Картман тоже, если уж на то пошло; этот жирный мудак закончил четвёртый класс лишь благодаря шпорам.       Я дотягиваюсь до чашки, чтобы налить себе молока, но останавливаюсь, когда рукой касаюсь её. Я смотрю на молоко, пожимаю плечами, потом пью его прямо из горлышка. А что такого? Мама не станет сучиться из-за этого.       Айк улыбается и бросает калькулятор, который приземляется в кучу бумаг.       — Ну, как там Стэн?       Закрыв холодильник, я поворачиваюсь к нему и вытираю жидкую белую полосу с верхней губы.       — Откуда ты знаешь, что я ходил к нему?       Он широко улыбается, от чего мне даже становится страшно.       — Ты вернул свою душу.       Я инстинктивно тянусь рукой к лицу, касаясь щеки чуть ниже глаза.       — Вот, смотри, — он хватает блестящую серебряную сахарницу на столе и протягивает её мне, которую я с любопытством беру.       Моё отражение было ужасно искажено из-за округлости чаши, но я всё же увидел, что он имеет в виду. Мои глаза похожи на солнечные зайчики; в них пляшут свет и огонь.       Я осторожно поставил сахарницу, чувствуя себя виноватым. Только извращённый мудак будет практически светиться от счастья, когда его лучший друг страдает так же сильно, как и он. И, хотя я не доволен этим откровением, я счастлив просто быть рядом с ним снова. Это звучит менее эгоистично, но интересно, так ли это на самом деле.       — Почему вы не пришли вместе? — спрашивает Айк. Он пытается не показаться нетерпеливым, но я вижу его насквозь. Он такой любопытный маленький засранец.       — А тебе какое дело? — спрашиваю я, не дожидаясь ответа. — Ты поужинал?       — Нет. Не заметил, что уже вечереет. Мама снова сделала лапшу и сказала, чтобы ты её разогрел попозже.       Мой живот тут же начал урчать, и я погладил его рукой.       — Видимо, попозже уже настало.       Я нашёл контейнер и снял крышку. Гнилой запах приветствует мой нос; с крышки капает конденсированный пар, который образовался, когда лапша ещё была свежей. Чувствую, как желудок бьётся в конвульсии, и я тут же закрываю рот и нос рукой.       — Ах, фу, мерзость! Пахнет так, словно здесь умер чей-то старый носок.       Айк смеётся, а я засовываю контейнер обратно в холодильник, самую дальнюю его часть. Вернувшись к брату, я замечаю, как он закрывает рот рукой; это выработанная за много лет привычка, чтобы не разозлить маму, когда Айк смеётся над чем-то, что она считает оскорбительным. Я не могу подавить в себе смешок.       — Пицца?       — Пицца, — он убирает руку, широко улыбаясь.       Следующие десять минут мы спорим, нужно ли класть ананасы, и я выигрываю, потому что это дополнительный сахар, который мне не нужен и который я не хочу. Класть куски чего-то сладкого и сочного на пиццу — это просто ужасно, но когда я делаю заказ, то понимаю, что парень не получит того, что действительно хочет, только потому, что я ненавижу сраные ананасы. Поэтому я решил быть хорошим и попросил положить ананасы на одну сторону пиццы.       Телефон звонит в тот момент, когда я завершаю звонок; почему-то я был уверен, что это из пиццерии, которая уже успела испортить нам пиццу. Или, возможно, мама и папа «проверяют» нас, потому что мне всего пятнадцать с половиной и потому что я всё ещё грёбаный ребёнок и не могу следить за собой.       — Да? — отвечаю я, готовясь начать защищаться. На другом конце тишина, а после я слышу какой-то шелест.       — Алло?       — … Почему ты ушёл?       Я издаю тихий, почти бесшумный звук. Смотрю на стол, за которым сижу с Айком. Он с любопытством оглядывается назад. Моё сердце начинает биться быстрее, и я прочищаю горло.       — Прости, Стэн, — через мгновение я нахожу силы ответить. — Айк был совсем один, поэтому мне нужно было вернуться. Я хотел взять тебя с собой, но ты так устал, чувак. Я не хотел тебя будить.       Он снова молчит, но, судя по скрипам его кровати, я понимаю, что он лёг на другой бок.       — Я вернусь завтра после школы, — быстро отвечаю я, надеясь, что он не думает, что я просто бросаю его или что-то ещё. — Ты пойдёшь завтра?       Он глубоко дышит, делая паузу, и я представляю, как он закрывает глаза и по его щекам текут слёзы. Его голос кажется мне хриплым.       — … Нет.       Я ожидал этого ответа, но всё равно чувствую разочарование. Школа — ещё большая хуйня без него. Я хватаюсь за футболку, снова глядя на Айка и желая уйти. Нет, я не хочу бросать брата; он потрясающий ребенок. Просто сейчас я хочу лежать в его кровати, задаваясь вопросом, почему я не с ним. И сейчас я не могу не задаться вопросом, почему бы и нет.       Я облизываю губы, пытаясь сказать хоть что-то и избавиться от его лежащего в постели образа. Я так сильно этого хочу.       — Да, я уже понял, — отвечаю я, подавляя тоску в голосе. Но Айк хихикает, и я понимаю, что не смог обмануть его. Взглянув на него убийственным взглядом, я лишь заставил его рассмеяться сильнее.       Я отворачиваюсь, драматично и раздражённо, как всегда, но убеждаюсь, что мой голос успокаивает Стэна. Я хочу сказать ему, что сейчас приду. Больше всего на свете я хочу быть с ним. Я кусаю губу, хватаясь за футболку сильнее. Живот начинает болеть.       — Попробуй ещё немного поспать, хорошо? Я приду завтра.       Чёрт возьми! Почему я должен всё время нести такую чёртову ответственность? Или ещё лучше, почему мама снова оставила меня дома, чтобы присмотреть за ребёнком? Это не я его усыновил. Она должна следить за ним.       Слышу на другом конце треск; после тишина и хриплый голос Стэна.       — … Ладно.       А затем гудки.       Я медленно убираю телефон от уха, глядя на трубку, зажатую в моей бледной руке. Я хочу вернуть его голос.       — Кайл?       Я не отвечаю. Я слишком сосредоточен на этом чувстве головокружения; это чувство, вызванное Стэном.       — Кайл?       — Что?       Чувство начинает ускользать от меня.       — Ты можешь идти, — говорит мне Айк, звуча мудро и понимающе. Поворачиваюсь к нему лицом. Он мягко улыбается. — Я знаю, что ты очень хочешь к нему и что прямо сейчас ты ему нужен. Со мной всё будет в порядке.       — Я тебе тоже нужен, — напоминаю ему я, проявляя особую осторожность, чтобы не показаться обиженным на это. По большей части, это не так.       — Стэну нужнее. Это же не я сейчас валяюсь в агонии, как какой-то обиженный на жизнь гот, — он встаёт и начинает убирать со стола.       Я качаю головой.       — Погоди… откуда ты всё это знаешь? Серьёзно, Айк, ты словно мысли научился читать.       Он откладывает последнюю книгу в сторону, затем садится на стул, складывает руки вместе и серьёзно смотрит на меня.       — Я много чего знаю. Многое из того, что я уверен, ты не хочешь, чтобы кто-то знал. Даже Стэн. — он ударяет пальцам по груди. — Но я знаю.       Я слегка приоткрыл рот, поражённый этой информацией. Первое, что приходит на ум, — это Картман и ужасная, отвратительная вещь, которую я с ним сделал.       — Это совсем не смешно, — я хочу называть это ерундой, но бешено колотящееся сердце не позволяет этого сделать.       Симпатичная улыбка Айка возвращается в игру, и сейчас он напоминает страшного ребёнка из фильма ужасов.       — Да, знаю. Но мне правда кое-что известно. И это легко узнать, если обратить на тебя внимание.       — Ладно, — неловко говорю я, нащупывая бумажник в кармане. Я готов заплатить ему, чтобы он молчал о Картмане, хотя Айк никогда не шантажировал меня и не манипулировал мной. Я просто не хочу, чтобы он говорил об этом со мной. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы никогда больше не думать об этом снова. — И что же ты знаешь?       — Если я скажу тебе, — он торгуется. — Ты скажешь мне, что я прав?       — Нет. Что, если ты ошибаешься? — предполагаю я. Я не потворствую лжи, но в данных обстоятельствах мне приходится.       — Я не ошибаюсь.       — Тогда зачем мне говорить, что ты прав?       Айк цыкает, пытаясь снизить уровень разочарования. Он всегда был лучше в этом, чем я.       — Потому что тебе нужно признаться. Ты почувствуешь себя лучше, когда это сделаешь.       — В чём я признаюсь? — моё сердце бьётся быстрее, от чего страх горячей кровью разлился по всему телу. Я всё ещё держусь за клочок надежды, что, возможно, это вовсе не о Картмане.       Стол для завтрака маленький, с четырьмя стульями по периметру, поэтому, когда Айк наклоняется вперёд, его лицо находится всего в нескольких дюймах от моего. Я чувствую его дыхание на щеке, когда он говорит:       — Признайся, что у тебя невероятно сильно, безумно встаёт на Стэна.       Мы пялимся друг на друга около пяти секунд, его слова висят в воздухе между нами. И затем я начинаю истерично смеяться, от чего Айк кажется смущённым. Я смеюсь ещё сильнее, хватаясь за живот и чувствуя облегчение, выплёскивающееся из меня, как воздух из проколотого шара.       — Господи, Айк, — прохрипел я сквозь смех. — Ты что, с Кенни разговаривал?       Он смотрит вниз на руки, хитро улыбаясь.       — Он звонил, пока тебя не было.       Я овладеваю приступом смеха и мысленно радуюсь, что он понятия не имеет о Картмане. Как мне повезло, что у меня брат не экстрасенс.       — Так признай это, — настаивает он. — Ты гей и тебе нравится Стэн.       Самое смешное, что он не обвиняет и не критикует. Он даже словно поддерживает. И это не имеет никакого смысла. Разве ему не должно быть стыдно иметь странного брата?       — С чего бы? — спрашиваю я.       Айк фыркает и закатывает глаза.       — Я люблю тебя, Кайл, но ты тупишь.       Я хмурюсь.       — Эй…!       — Тупишь, — резко ответил он. Интересно, как он смог меня оскорбить, не сказав ничего оскорбительного? — Я с ранних лет думал, что вы со Стэном встречаетесь. Я тогда не совсем понимал слово «встречаться», но мне казалось, что вы любите друг друга, как наши родители любят друг друга. Поэтому мне казалось всё правильным. А когда я вырос, то понял, что вы не вместе, — он покачал головой, обдумывая сказанное.       — После я так запутался. Никто не видел того, что видел я всю свою жизнь. А я был тогда ребёнком, Кайл. Невинным ребёнком, не извращённым обществом. Я не знал, кто такие геи, но я не видел ни одной этической причины, по которой люди думают, что это неправильно. Я так не думал.       Я непонимающе моргаю. Никогда раньше я не видел его более серьёзным. Он правда думал, что мы встречаемся. Я и Стэн. Я ещё не уверен, что я чувствую, узнав об этом.       — Вы со Стэном должны быть вместе. Неделимое сочетание, как луна и звезды, волны в океане, облака и дождь. Арахисовое масло и сметана, — я поднимаю бровь при последнем сравнении. Он продолжает.       — Это как держать два магнита рядом, но не достаточно близко, чтобы позволить им встретиться. Ты так любишь его, что я едва могу это выдержать. Я не знаю, как ты держишься. И поэтому ты должен признать это; вслух, в открытую другому человеку. Если ты не сделаешь первый шаг, то вы всегда будете рядом, связанные вместе магнетизмом, но так никогда и не встретитесь.       Наступает тишина. Я смотрю на стол, трогая рукав, пока Айк взглядом сверлит мне лоб. Какой отстой, когда твой брат — гений. Или, может быть, это потому, что он ребёнок, который ничего не понимает. Хотел бы я видеть мир только с позиции правильно-неправильно. На самом деле, я хочу, чтобы весь мир мог так видеть.       Слышу трель звонка и спешу открыть дверь, радуясь небольшому перерыву. Я плачу и даю чаевые курьеру, который слишком стар, чтобы заниматься такой работой, и несу пиццу к столу. Айк молчит, когда я открываю коробку и передаю ему ломтики с кусочками ананаса. Он молча забирает еду и смотрит на меня.       Я хватаю кусочек пиццы и кусаю его, оглядываясь вокруг, пока я жую. Смотрю куда угодно, только не на Айка. Запиваю пиццу диетическим рутбиром. Он всё ещё пялится на меня.       — Что?! — безумно спрашиваю я.       — Признай это.       — Ты… Я не знаю, кому от этого станет легче, — замечаю я. — Перестань быть мелким засранцем и ешь чёртову пиццу.       Он хватает плавленный сыр с кусочка пиццы и пихает его в рот со всем разочарованием, которое я чувствую внутри.       — Тебе станет легче. Почему ты этого не хочешь?       — Потому что это не твоё дело! — кричу я. — И потому что тебе девять!       Он хмурится.       — Возраст — это просто число. Ты тоже был умным, когда тебе было девять.       — А теперь я тупица, да?       — Да, когда дело доходит до принятия себя.       Я уже говорил, что ненавижу брата-гения? Я вздохнул, положив пиццу обратно в коробку, поскольку мы были слишком ленивы, чтобы достать тарелки.       — Я не прошу тебя признаться маме с папой. Просто скажи мне.       — Ты скажешь им, если я признаюсь? — интересуюсь я.       — Нет.       — А если не признаюсь?       — Нет.       Я вздохнул, снова уставившись на стол, на бело-голубую клетчатую скатерть с вышитыми вишнями по всей поверхности. Я хотел кому-то рассказать об этом. Моим единственным вариантом, кроме Стэна, всегда был Кенни, но Кенни начал бы шутить. Извращённо шутить, если быть более точным. Именно по этой причине я откладывал своё признание. Я знаю, что Айк никому не расскажет. Я рассказывал ему секреты с самого детства, но только потому, что он никому не мог рассказать. На этот раз я уверен, что он никому не расскажет. Он великий хранитель тайн. Живот урчит от осознания возможной опасности, и я тяжело вздыхаю.       — Я гей, — шепчу я себе под нос.       Айк тыкает меня в руку.       — Прости?       — Я гей, — говорю я на этот раз громче.       — И…?       — И… — сглатываю я, озадаченный тем, как высохло горло. Айк сидит буквально на краю стула, широко раскрыв глаза, словно решив не моргать. Кажется, что он не дышит. — …Мне нравится… Стэн.       Лицо Айка окрашивается в привычный розоватый цвет; он снова дышит.       — Скажи ещё раз, — его голос наполнен радостью и облегчением.       Я зажимаю банку с содовой в ладонях и чувствую холод. Алюминий тут же запотевает. Мне кажется, я тоже потею.       — Я гей… и мне нравится… Стэн.       — Ещё раз.       — Я гей… и мне нравится Стэн.       — Ещё раз.       — Я гей, и мне нравится Стэн.       — Ещё раз!       На этот раз я смотрю ему прямо в глаза.       — Я гей, и мне нравится Стэн! — кричу я. — Я гей, и мне нравится Стэн! Я гей ,и мне нравится Стэн!!! Я ГЕЙ, И МНЕ НРАВИТСЯ СТЭН!!!       Мой голос отражают стены; дом сотрясается от нового откровения. Чувствую капельки пота на лбу, а руки дрожат от напряжения. Но Айк сияет ярче, чем падающая звезда, и единственное, что я чувствую сейчас - это облегчение и чувство, словно возможностей стало больше.       — Я гей и мне нравится Стэн! Нет! — я качаю головой, мужественно улыбаясь. — Я люблю Стэна! Я хочу Стэна! У меня невероятно сильно, безумно встаёт на Стэна!       Но потом я понимаю, что Айк смотрит мне через плечо; его рот широко раскрыт, глаза безумно буравят одну точку. О чёрт.       Холодок пробегает по спине, а крошечные волоски рефлекторно поднимаются. Челюсть Айка практически лежит на столе. Мой первоначальный страх заключается в том, что вернулись мама и папа, но я быстро отбросил эту идею. Мама бы уже визжала от шока, не потому, что узнала, что её сын — гомик, а потому, что я так выражаюсь перед Айком, который, по её мнению, слов матерных не знает, не то что значения слова «стояк».       Мой второй страх ещё хуже, чем первый: сам Стэн.       Моё сердце бьётся быстрее.       — Он стоит прямо за мной, да?       — Нет, это я.       Я поворачиваюсь к знакомому голосу, зная, кто это; мне даже не нужно видеть его обладателя. Кенни стоит в кухонном коридоре, выражение его лица олицетворяет что-то среднее между шоком и радостью. Баттерс (снова) рядом с ним; его, похоже, вообще ничего не смущает.       — О… гамбургеры, — его голос разрушает тишину.       — Привет, ребята, — Айк пытается вернуть какую-то нормальность. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.       — Займи Айка чем-нибудь, — Кенни мягко толкает Баттерса к столу, затем хватает меня за руку и отрывает от стула. — Пошли.       Кенни сильнее, чем кажется. Он тянет меня к чёрному ходу и сажает в один из трёх одинаковых стульев, выстроенных вдоль уличного стола, затем поворачивает другой лицом ко мне, занимает своё место и смотрит на меня с нетерпением.       Я смотрю назад.       — …Так что вы с Баттерсом задумали?       — Видимо, не то же самое, что вы со Стэном задумали! — отвечает он.       Я скрестил руки и посмотрел наверх, любуясь небом.       — Кайл! — давит он.       — Мы ничего подобного не делали, Кенни, ясно? — отвечаю я. — Я вообще впервые в этом признался.       — Значит, это правда? — он практически кричит мне в ухо. — У тебя встаёт на Стэна?! Ты ге…       Я хлопаю рукой по его рту, зло глядя на него.       — Пожалуйста, перестань так кричать.       Кенни убирает мою ладонь. Его шёпот похож на шелест сухих листьев.       — Ты гей? — на этот раз он по-настоящему тихий.       — Ну… — я чешу нос, переваривая новое слово в голове. — Мне нравится только Стэн.       — Типа… у тебя не встанет на меня, а на него — да? — от его вопиющего вопроса я тут же покраснел. — И если ты не сможешь переспать с ним, то вернешься к цыпочкам?       — Нет!       — О, тогда у тебя встанет на меня?       — Кенни!       Он громко и извращённо смеётся. Затем наклоняется к моему уху.       — У меня бы тоже на тебя встал, Кай.       — Пошел ты нахуй, Кенни! Это совсем не смешно!       — Ага, как же! — продолжает смеяться он.       Я встаю, чтобы уйти, но он хватает меня за руку и тянет вниз.       — Да ладно, я всё равно подозревал это. Только сначала мне показалось, что это, как всегда, моя извращённая фантазия, а оно во как вышло.       — Что ж, поздравляю. Ты разгадал мой самый тёмный секрет. Спасибо тебе большое, сраный придурок!       — Бля, Кайл, да успо…       — Если ты скажешь Стэну, я лично отправлю тебя прямиком в ад! — я хватаю его за рубашку и тяну к себе. Его глаза расширяются, а затем парень прищуривается, ухмыляясь.       — Расслабься, — успокаивает он, поднимая руки вверх. — Я не скажу. Если ты трахнешь меня.       Я отталкиваю его.       — Что?!       — Я шучу, — смеётся он. — Хотя у тебя горячая задница.       — Вот и всё. Я ухожу, — я решаю покончить с его дерьмом. Вот почему я не хотел ему говорить.       — Эй, прости меня, Кайл, — я останавливаюсь на полпути к двери, стоя спиной к нему. Он продолжает. — Я знаю, что тебе нелегко. Учитывая характер твоей мамы и гомофобного-друга Картмана…       Я снова смотрю ему в глаза; он стоит прямо передо мной, в его взгляде читается печаль. Я должен простить его. Это Кенни; он всегда вертит всеми, как хочет. Даже Картманом, но до определённого момента.       — Я не готов рассказать всем. Особенно Стэну. Это может разрушить нашу дружбу.       — Стэн не такой, — защищает его Кенни. — То, что ты гей, не изменит его мнения о тебе.       — Но если бы он узнал, что я гей из-за него, нам было бы неловко. И это может разрушить нашу дружбу.       Он закрывает рот, не в состоянии оспорить мою точку зрения, а затем вздыхает.       — Я никому не скажу, Кайл. Но я хочу, чтобы ты знал, что это меня не беспокоит. Мы всё ещё друзья. Я всегда буду рядом, и я буду рядом, когда ты откроешься Стэну. И Стэн будет рядом, когда ты откроешься родителям.       Я чувствую облегчение. Два человека теперь официально знают обо мне, и они оба были рядом. Айк был прав, мне это было нужно. Больше, чем я думал. Моё сердце сейчас выпрыгнет от радости.       — … Вы со Стэном всегда были так близки, и, может быть, ты влюбишь его в себя, а затем...       Я обнял его, и мы оба свалились в траву.       — Чё? — выдыхает он, но я молчу и прижимаюсь сильнее. Я люблю Кенни.       — Чёрт, — хрипит он, пытаясь вдохнуть. Я отступаю, и он улыбается. — Мне даже с девчонками так не обламывается. Может, ты совратишь меня, Кайл, своей горячей задницей.       А потом, потому что он глупый, я его ударил.