Я так чувствую

      Есть что-то такое в невезении; сейчас старая поговорка «беда не приходит одна» кажется мне сущей правдой. И именно Стэн стал главной игрушкой в руках жестокой госпожи Судьбы.       Внезапный разрыв Венди сказался на нём сильнее, чем я ожидал. Он борется с разбитым сердцем и быстро проигрывает, несмотря на все его усилия. Конечно, сейчас только пятница, прошло чуть меньше недели; нескольких дней едва достаточно, чтобы смириться с потрясением, не говоря уже о том, чтобы начать приходить в себя. Но он не справляется. Словно он тонет в зыбучих песках; медленно, но так чертовски быстро: стоит отвернуться на мгновение, и они поглотят тебя с головой.       Решив добавить драмы, Спарки решил заболеть во вторник утром. Он был таким старым псом, и, несмотря на оптимизм ветеринаров, я сегодня нервничал по этому поводу. Похоже, ему не стало лучше. Я старался не упоминать об этом при Стэне, но всё это действительно начало меня беспокоить.       Именно поэтому сегодня утром у меня было большое жировое задержание.       Я должен был ожидать этого. Мне никогда ничего не удавалось избежать. Не то, чтобы я сделал что-то плохое (даже если бы был способен), просто сейчас особые обстоятельства; плюс я всегда нарушал правила, если от нарушенных правил зависело что-то важное. Прямо сейчас Стэн нуждается во мне, и я хочу быть рядом для него или, по крайней мере, быть там с ним.       … Поэтому я решил уйти сразу после третьего урока. И меня поймал директор школы, который позвонил маме в Вашингтон.       Я сидел в углу кабинета, дёргая зелёную нитку, вылезшую из рукава рубашки. Её крик я слышал даже через телефонную трубку; тяжело быть ребёнком этой матери. Но я привык к этому, поэтому почти не обращал внимания; я был слишком занят, борясь со своими собственными мыслями. Мыслями, которые, конечно, полностью посвящались Стэну. В конце концов мне вручили трубку; мама нетерпеливо ожидала меня на другом конце. Прислонив телефон к уху, я поморщился.       Наш разговор прошёл примерно так:       Мама: Кайл БРОФЛОВСКИ, что ты натворил на этот раз, молодой человек?!       Я: Я…       Мама: Я уехала на несколько дней, а ты уже заработал себе неприятности? Как я могу тебе что-нибудь доверить? Я не растила тебя безалаберным ребёнком! Ты, должно быть, снова общаешься с Эриком Картманом, да? Что ты можешь сказать в своё оправдание?       Я: Я…       Мама: Не смей разговаривать со мной таким тоном! О! Твой отец поговорит с тобой, когда мы вернёмся! Господи, за что мне это! Я всегда учила тебя только хорошему, но разве ты меня хоть когда-нибудь слушал? Тебе всё как об стенку горох!       Я: Но…       Мама: И не смей оправдываться, Кайл!       В конце концов, мои попытки спасти свою задницу оказались тщетны; я знал это с самого начала, но если бы я просто промолчал, то мама сказала бы, что я её не слушаю. С этой женщиной нет смысла вести адекватный спор.       Но всё изменилось, когда я упомянул Стэна.       Мама безумно обожает Стэна. Даже не знаю, как это описать. Она единственная из наших четырёх родителей, кто не возникал по поводу того, что мы проводим практически каждую секунду вместе. И когда Стэн начал проводить большую часть времени с Венди и меньше времени со мной, мама была единственной, кто волновался по этому поводу. Его чисто американский стиль и любознательность покорили мою маму.       К концу нашего разговора мой приговор был сокращён до мытья машины, что обычно было субботней работой отца. Но только потому, что она понимала, насколько Стэн важен для меня, а не потому что она «одобрила» пропуск школы. Плюс мне кажется, что она смягчилась, когда поняла, почему я решил уйти. Я ушёл не потому, что тусовался с Картманом, которого она, не скрывая, презирала. Очевидно, что Стэн ей больше по душе. Наверное, только в этом вопросе у нас одинаковое мнение.       После последнего звонка мне пришлось отсидеть час в библиотеке как часть наказания, а после пришлось идти пешком, так как автобусы уже давно уехали. Я хотел провести больше времени со Стэном и вместо этого потерял два часа за попытку пораньше встретиться с ним.       Где-то во всём этом есть мораль, и на ум приходят слова: «Если делаешь что-то неправильно, то позаботься о том, чтобы раздобыть машину для побега и чтобы никто тебя не поймал».       Я был только рад, что Айк остался ночевать у своего друга Филмора. Тогда я сразу пошёл к Стэну, не беспокоясь о том, что скоро придётся вернуться домой.       Поднялся ветер, кружа вокруг листья; я поёжился от холода. Заметив тёмные облака, я понял, что будет дождь. Кажется, дождь — вестник чего-то плохого. Я скрестил руки и продолжил движение вперёд. На самом деле мне всё равно, что случится; день и так был отстойным, и я лишь хотел повидаться со Стэном. Хуже не станет. Благо, дождь не начался.       Где-то вдалеке раздался раскат грома, и в тот же миг холодные капли коснулись моей головы.       — Твою мать.       Натянув капюшон, я ускорился. В этот раз я не постучался; мы всегда входили без стука. Когда я вошёл, то был встречен сухим теплом коридора.       Мистер Марш снова сидел на своём официальном месте перед телевизором с бутылкой пива в руке; две пустые бутылки покоились на кофейном столике. Мужчина бездумно смотрел на мерцающий экран, что не было удивительным; однако мне показалось, что мистер Марш не пьян. Во всяком случае, он просто выглядел угрюмым. Но он, кажется, не заметил меня. Поэтому отец Стэна не стал отвлекаться от собственных мыслей, которые могли быть посвящены чему угодно, начиная раздеванием моделей из журнала и заканчивая решением, хочет ли он быть похороненным или кремированным, позволив мне беспрепятственно подняться наверх.       В комнате друга было пусто. Это было странно, поскольку Стэн не выходил из комнаты после их разрыва с Венди. Озадаченный, я спустился вниз за запахом горячего ужина, готовящегося на кухне.       Миссис Марш вздохнула, когда увидела меня. Выражение её лица стало грустным.       — Миссис Марш… — я замолчал, взглянув на неё. — Всё в порядке? Где Стэн? — я потянул шнурки толстовки, чувствуя неприятный холодок, пробежавший по позвоночнику.       — Он на заднем дворе, — она напряжённо вздохнула. Так вздыхает лишь по-настоящему обеспокоенная мать. Миссис Марш вытерла руки о жёлтое полотенце. — Он просидел там весь день. Я не смогла заставить его пойти в дом.       Все органы в теле словно застыли, а через мгновение стали работать в ускоренном режиме. Я знал, что она не договаривает… То, как сжаты её губы, какой у неё взгляд… Мне нужно узнать, что она скрывает.       — Почему он не заходит? — мой голос напомнил мне шёпот призрака; настолько тихим он был. Она покачала головой.       — Спарки умер сегодня утром.       И моё сердце раскололось; из-за Спарки, из-за Стэна. Особенно из-за Стэна. Я подумал: «Если он не хочет входить, как они могут оставить его там одного?»       Я распахнул дверь и бросился во двор, позволив холодному воздуху щипать нос и жалить глаза, позволив дождю касаться моей кожи. Двор был не очень большой, но всё равно казалось, что прошла целая вечность, пока я добрался до него, до деревянного забора, в дальнем углу которого он стоял. Его руки покоились в карманах, взгляд устремился к носкам ботинков. Капли дождя стекали по его носу и приземлялись на холодную землю под персиковым деревом, которая служила Спарки новым пристанищем.       Я замедлился, когда подошёл ближе; ботинки хлюпали по лужам и застревали в грязи. Он посмотрел на меня этими глазами. Этими голубыми глазами, обрамлёнными красной каймой, опухшими от боли в сердце. Он не проронил ни одной слезы. Его мокрая чёлка прилипла ко лбу, по носу стекали холодные капли.       Мы смотрели друг на друга; просто смотрели, пока Стэн не начал хлюпать носом, отрывая меня от мыслей. Я медленно сократил между нами расстояние, словно приближаясь к испуганному животному. Я прижал его к своему телу, крепко обнял. Его мокрая одежда коснулась моей; ткань липла к коже. Я цеплялся за него, прижимаясь лицом к его шее, закрывая глаза и концентрируясь на наших сердцах, бьющихся друг против друга.       Он положил голову мне на плечо, оставив руки висеть по бокам. Я почти почувствовал, как его кожа излучает страдания.       Я обнимал его, ожидая. Но он так и не сломался. Он не заплакал.

***

      Это было несколько часов назад. Теперь я сижу спиной к изголовью кровати Стэна, на моих коленях покоится учебник. За стеной я слышу брызги воды и жую губу, думая о том, что Стэн в душе без одежды. И это осознание не позволяет мне спокойно учиться; я ни на чём не могу сконцентрироваться, кроме звука воды, поэтому я не буду думать о том, что я очень хочу сделать прямо сейчас.       Я смотрю на пустое место рядом с собой. Оно освещено мягким жёлтым светом лампы на тумбочке. Я медленно протягиваю руку, касаясь узла спутанных простыней. Я завидую им: тому, как они каждую ночь обнимают его, касаясь его кожи, как они имеют привилегию насыщаться теплом его тела. Если бы я мог умереть, чтобы стать любимой простынёй Стэна, я бы выпрыгнул из окна прямо сейчас, не колеблясь ни минуты.       Кран неприятно пищит, и вода перестаёт течь. Я закрываю глаза и представляю, как мокрый Стэн намыливает своё тело. Я закрываю лицо руками и издаю стон, средний между сильным желанием и грустью. Быть рядом со Стэном — это как быть голодающим ребёнком возле шведского стола. Почти невозможно. Меня сдерживает лишь страх потерять его дружбу. Я не могу жить без Стэна. Одно прикосновение, один поцелуй… не стоили жизни без него.       Но когда он совсем близко, мне кажется, что и этот последний аргумент бессилен. Рядом с ним я теряю голову.       Дверь спальни открывается, и я тут же возвращаюсь к учебнику. Как же я рад, что сейчас он кое-что прикрывает. Стэн закрывает за собой дверь, полотенце обвязано вокруг его голого торса. Я моргаю, стараясь не начать мечтать о всяком и ровно держать книгу на коленях.       Он подходит к комоду рядом со мной и начинает искать боксёры и (потому что холодно) пижамные брюки и обычную хлопковую футболку. Он бросает их на кровать рядом со мной, футболка приземляется на мою ногу, а Стэн сбрасывает полотенце.       Пытка. Сладкая, вкусная, невероятная пытка.       Я снова поправляю книгу, а затем решаю перевернуть её лицевой стороной вниз, сделав крышечку, под которой было достаточно места, которого мне очень не хватало. Я борюсь с этой проблемой всю неделю. Снова быть с ним так близко… это сильно влияет на меня. Могу поклясться, что я никогда в жизни столько не дрочил. Тихо, конечно, и незаметно; обычно я делаю это, когда возвращаюсь домой, но если становится совсем плохо, то у него в ванной. Пора мне перестать думать членом и сосредоточиться на важных вещах. Например, быть хорошим другом для него.       Это правда: с тех пор, как Венди вернулась в его жизнь, его не было рядом. Но я уже простил его за это. Раньше мы всегда были вместе; он всегда заступался за меня, он всегда прикрывал меня. Я не забыл нашего прошлого. Я не забыл, что он всё ещё мой герой и что он всегда будет им.       Теперь настала моя очередь вернуть ему долг; быть его героем, что мне совсем не в тягость. Я могу быть его суперменом.       Но меня иногда волнует то, как я слаб. Как это я могу сидеть вот так, горя вожделением и в то же самое время чувствуя, как моё сердце разрывается на клочки из-за сострадания к нему?       Больше всего на свете я хочу заняться с ним любовью. Прямо сейчас, сегодня, на этой самой кровати. Может, мечта трахнуть своего лучшего друга не имеет смысла… или имеет. Не сейчас, по крайней мере. Она кое-что значит. На самом деле, в ней есть смысл.       Если бы я мог, то протянул бы руку и помог лечь на кровать, обнял его, а затем насытил чувством своего тела. Я целовал бы его влажную кожу, заставил бы его забыть обо всём, что преследует его мысли; я и сам бы забыл обо всём, кроме него. Мы всегда делились всем друг с другом, поэтому я хочу, чтобы он поделился со мной своим телом.       Я смотрю, как он надевает тёмно-синие боксеры; чёрная резинка встречается с его кожей ниже пупка. Далее идут штаны, тоже чёрные. Края его боксеров показываются из-под них. Его пальцы касаются моего бедра, когда он берёт футболку, заставив меня почти простонать. Лёгкое прикосновение вызвало во мне бурю эмоций. Он надевает футболку, садясь на кровать. Что-то на полу привлекает его внимание, и парень тянется к чему-то маленькому. В его глазах было столько боли, когда он поднял игрушку Спарки.       Я чувствую, что моё сердце разрывается, возможно, в миллионный раз за сегодня.        — …Стэн, — мягко говорю я, отложив учебник и сев рядом.       Он качает головой, игнорируя меня, и сжимает глаза и кулак одновременно. Игрушка невесело пищит. Парень тут же подскакивает, открывает окно и выбрасывает её далеко-далеко в ночную тьму. После громко закрывает его, поворачивается ко мне, закрывая глаза руками.       Мне не потребовалось много времени, чтобы запрыгнуть к нему на кровать. Хватаю его за руку и дёргаю матрас так, чтобы он оказался рядом, спиной ко мне. Его правая рука всё ещё закрывает лицо, и как ни странно, он всё ещё не плачет.       Боюсь, что что-то в нём сломалось. Не только сердце. До этого момента он, по крайней мере, казался человеком. Он плакал из-за Венди, хотя и старался сдерживать слёзы. Он общался, даже если говорил только «уходи» и «я не голоден». По крайней мере, это было что-то. Сегодня ничего. Ни слова, ни слезинки, ничего.       Я протягиваю руку к его телу, чтобы коснуться колена, которое прижато к его животу, и чувствую облегчение, когда он не отталкивает меня. Поднимаю руку к его руке и касаюсь плеча. Просовываю палец под рукав его свитера и немного оттягиваю его, обнажая часть предплечья. Еле видные чёрные каракули привлекают моё внимание. Я скольжу пальцами под рукав и оттягиваю его дальше, обнажая корявые рисунки.       — Ох, Стэн, — шепчу я, желая забрать всю его боль.       Слово «нелюбимый» нацарапано на его коже чёрными чернилами. После душа они почти выцвели, но очертания по-прежнему заметны. Похоже, что он пытался вырезать слово на своей плоти, а не просто заклеймить себя. Но кожа не проколота, что не может не порадовать. Я осторожно обвожу указательным пальцем надпись.       Так вот что мучило его мысли. Конечно. Кто бы не чувствовал себя нелюбимым после того, как его сердце вырвали и растоптали? Всё это так просто и сложно одновременно.       И обидно. Разве он не знает, что я люблю его? У меня есть к нему тайные чувства, но любой идиот видит связь между нами. Такая связь не возникает на пустом месте. Нужна любовь, пускай и братская. В то же время, хотя, я понимаю, что это всё мои тайные чувства пробуждают во мне ревность. Конечно, Стэн знает, что я люблю его, но дело не во мне. Это касается Венди. Речь идёт о человеке, которого он любит, и о том, что она решила, что больше не хочет его.       Я прижимаюсь грудью к его спине и ложусь на бок. Пальцы перестают обводить буквы и прижимаются к его руке.       — Стэн?       Молчание.       — Стэн, — я начинаю мягко, нежно гладить его по руке. Наклоняюсь к нему и прижимаюсь щекой к его плечу. — Ты же знаешь, что мне не плевать на тебя, да, чувак?       Рука спускается ниже, к его талии, нежно обнимая его.       — Никто в мире не значит для меня больше, чем ты, — его левая рука приближается к лицу, помогая правой прикрыть лицо. Я отступаю и хватаю его за плечо, перекатывая на спину.       — Пожалуйста, посмотри на меня.       Я удивляюсь, услышав отчаяние в голосе. Боль в сердце вновь возвращается. Он знает, что делает со мной? Неужели он не знает, как сильно его страдания повлияли на меня?       Крепко хватаю его за запястья и отрываю его ладони от лица. Я прижимаю их к его груди и смотрю на лицо. Его глаза закрыты. Недолго думая, я наклоняюсь и целую его веки. Мягко, осторожно. Когда отстраняюсь, его глаза по-прежнему закрыты, но не сжаты.       — Стэн? — я освобождаю одну его руку и касаюсь его щеки. Его глаза медленно открываются, но он всё ещё не смотрит на меня. Он ни на что не смотрит; его глаза слепы, мертвы. Он смотрит прямо сквозь меня.       Горечь жалом уколола меня в сердце. Я хотел заплакать, но не дал себе сделать это, сморгнув слёзы. На этот раз я целую его в лоб, прямо между этими кристально-голубыми глазами. Он слабо вздрагивает. Не могу сказать, чувствует ли он это.       Я хочу, чтобы он знал, что его любят, мне нужно это. Я не думал о том, чтобы раскрыть ему свои истинные чувства. Особенно сейчас, когда он был таким уязвимым. Но наша с ним дружба, наша связь, наша братская любовь — это то, что я всегда мог свободно выразить. Мне нужно, чтобы он знал, что я всё ещё дорожу этим.       Удобнее усаживаюсь на нём. То, как идеально наши тела подходят друг другу, вызывает во мне безумное чувство, от которого я поспешил избавиться. Нужно забыть о похоти и романтике, хотя это так трудно. Это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Но я сделаю это.       Всё для Стэна.       Всё.       .       Я постепенно опускаю лицо и прижимаю губы к его губам, даря ему нежный, чисто платонический поцелуй; похожий на тот, который можно увидеть по телеку, когда смотришь про итальянских мафиози. Я поцеловал его так же, только чуть дольше. Затем я целую его в лоб, затем в его левую щёку, правую щёку, подбородок. Я тру свой нос об его, опускаясь ниже: к линии челюсти и к шее, к точке, где чувствую пульс. Его кожа чистая и нежная, пахнет сладко после душа. Я зарываю лицо в его плечо и вдыхаю, наполняя мысли и лёгкие Стэном.       — Ты мой лучший друг, — пробормотал я ему в кожу. — Я никогда тебя не брошу.       После я не смел шевельнуться, слушая звук его сердцебиения. Его дыхание становится глубоким и ритмичным, Стэн погрузился в сон. Через несколько минут я понял, что тоже проваливаюсь в цепкие объятия тьмы.

***

      Проснувшись, я вновь почувствовал сладкий аромат Стэна. Комната всё ещё окутана темнотой, и быстрый взгляд на светящиеся цифры на будильнике говорит мне, что уже без пятнадцати час. Потираю глаза, а затем закрываю их ладонями. Моё дыхание неровное, а ещё у меня пиздец как стоит. Что-то подсказывает мне, что мне приснился приятный сон, которого я не помню.       Я смотрю на Стэна, который всё ещё спит. Каким-то образом мы перестали обниматься и теперь лежали на своих назначенных сторонах кровати, хотя больше к середине, чем к краям. На этот раз он был на боку, лицом ко мне; слегка сжался калачиком. Одна его рука лежит безумно близко ко мне. Я чувствую покалывание, когда замечаю это. Если повернусь на бок, то он прижмётся сильнее. Выпуклость в штанах продолжает расти.       А потом я понял, что целовал его несколько часов назад. Какого хера?! Как я вообще планировал оставаться после такого во френдзоне?       Я облизываю губы и невольно чувствую, как глаза закрываются. О, Боже… я всё ещё чувствую его вкус.       Я стону и беспокойно ёрзаю на покрывале. Я чувствую его запах повсюду. Даже сейчас я чувствую, как тепло его тела касается моей кожи.       Снова смотрю на него; хочу задержать навечно взгляд на его совершенном лице. Опускаюсь взглядом ниже, к его телу. Оно подходит мне во всех отношениях.       Я хочу его. Я хочу трахнуть его. Как же сильно моё тело пульсирует от желания. Искры удовольствия пронзают мой живот, взрываясь во всех направлениях от осознания, что он касается меня рукой. Я снова ёрзаю, отчего Стэн начинает ворочаться. Костяшки его пальцев проскользили по моей коже, коленом он ударил меня по ноге. Я снова стону и тянусь к штанам.       "Нужно встать и сделать это в ванной", - думаю я, не в силах пошевелиться. Теперь он касается меня рукой и коленом. Я хочу большего. Больше прикосновений, больше кожи, больше дыхания, больше Стэна. Начинаю двигаться рукой, пока смотрю на спящего него, концентрируясь на небольших точках контакта.       Всё прошло жёстко и быстро. Не понимаю, как я смог не издать не единого звука. Проходит минута за минутой; начинаю тяжело дышать, кончив и спустившись с небес на землю.       Разум начинает проясняться, и вдруг я вспоминаю Спарки. Начинаю стонать от отвращения к себе и бью себя по лицу.       Чувствую себя самым больным ублюдком во Вселенной.