Я так чувствую

      Разговаривать он начал во вторник днём.       Это было похоже на глоток свежего воздуха после того, как ты тонул неделю в ледяной воде. Вот мы спорили с Картманом о том, похож ли Айк на мусорный бак (Айка не было рядом, поэтому мне пришлось встать на его защиту), а когда мы взяли минутный перерыв, я услышал тихое «я устал».       Мы втроём, включая Кенни, замерли, а затем повернулись в сторону Стэна. Он словно вообще ничего не говорил: голова была опущена, чёлка прикрывала глаза, губы были сжаты в тонкую линию. Но он сказал это, я уверен. Один только взгляд на других парней, которые вопросительно смотрели на меня, подтвердил это.       — Ты… ты готов идти домой? — я старался не звучать шокированным или неуверенным, но мне кажется, что у меня не получилось. Он казался таким хрупким, словно вот-вот развалится. В ответ Стэн кивнул. Такой простой жест, но мы едва не начали улыбаться во все тридцать два зуба. — Хочешь, чтобы я пошёл с тобой?       Пока он думал, мне казалось, что на сердце кто-то вылил кипящую кислоту. На мгновение мне показалось, что я преувеличил свою значимость и что Стэн хочет отдохнуть от меня. Его робкое, тихое «да» показалось мне чуть ли не извиняющимся. «Только если хочешь», хотел добавить он.       Я попрощался с Картманом и Кенни и взял за руку Стэна, сплетая наши пальцы. Оказавшись у меня, он заснул, слушая «Над пропастью во ржи», которую я читал ему всю эту неделю. Книга помогала нам отвлечься от проблем, а также добавляла баллы к урокам английского. Когда я понял, что Стэн крепко уснул, я отложил книгу и скользнул к нему. Моё бедро коснулось его бедра, его дыхание коснулось моей шеи, а затем я закрыл глаза и позволил приятному покалыванию расплавить мои кости, сгустить мою кровь и щекотать тело вплоть до пальцев ног. На этот раз я не спешил в ванную, чтобы «позаботиться» о своей проблеме, а держал руки выше талии и позволял чувствам, которые я испытывал к нему, плавить душу, пока тело не покорилось тишине комнаты, а сознание не растворилось во тьме.       С тех пор он продолжал разговаривать, выдавая небольшие фрагменты в моменты, когда мы не ожидали этого. Ответы, заявления, наблюдения; всегда так коротко, что мы никогда не видели, как он говорит, и когда мы смотрели на него, было похоже на то, что он не говорил годами и даже не слушал нас. Он не вылезал из своей раковины; был тучей, готовой разразиться дождём. Он был окутан тайной.       Мне стыдно признаться, но часть меня немного наслаждалась таким положением дел. Стэн был рядом каждый час, каждый день. Для меня он никогда не был обузой. На самом деле, мне это даже нравилось, что ставило в тупик наших друзей. Наши сплетённые руки были моим основным источником наслаждения, словно исцеляющий бальзам для моих мучений. Сплетённые пальцы, ладони, прижатые друг к другу, чувство счастья, режущее вены.       Никто не говорил об этом; по крайней мере, не при мне. Да и меня это не особо волновало. Ситуация была тяжёлой, ужасной. А я жаждал прикоснуться к нему, я нуждался в нём.       Я был на грани, а рука Стэна была как клей, не дающий мне развалиться и склеивающий моё хрупкое сердце. Потому что, несмотря на то больное наслаждение, которое я чувствовал, боль всё равно была в десять раз сильнее. Нет ничего хуже, чем видеть, как человек, которого ты любишь больше всего в мире, уходит в себя и исчезает в пустоте своего озлобленного сердца; нет боли, которая может сравниться с моей; потеря души в небытие имеет вкус, похожий на тот, который остаётся на губах после плохого сна.       Через какое-то время закончился и сон. Мне становилось всё труднее спать рядом с ним. Каждая ночь становилась битвой против ужасающих приступов вожделения, которые облизывали мою плоть, как языки пламени; раскалённого пламени, которое не удалось погасить ни рукой, ни фантазиями, преследующими мысли с живостью, которая вызывала у меня сомнения о реальности происходящего. Это был мой личный ад, из которого я не хотел спасаться.       В какой-то момент я начал терять себя в своём изолированном мирке. Я дрожал внутри, стучал зубами от депрессии, превращаясь в какого-то зомби; наполовину замученный, наполовину обезумевший от любви, бредящий от похоти и одержимый болью в сердце.       Но никто этого не видел, и, возможно, я этого не хотел. Я был слишком влюблен, чтобы хотеть спасения; и, может быть, Стэн тоже.

***

      — Думаю, сегодня надо попробовать что-то ещё, — говорю я, сидя за завтраком; Стэн сидит справа, а Айк и его лучший друг Филмор — напротив меня.       Отвлекаюсь от овсянки и смотрю на Стэна, который вымученно отправлял очередную порцию в рот: ложка вонзается в керамическую чашу, тащится по дну, затем скользит между его губами, а затем процесс возобновляется. Он ничего не говорит, хотя я и не удивлён. Продолжаю возиться с ложкой.       — Я знаю, что в последнее время ты не в ладах со светом, но давай признаем, Стэн, ты не вампир. Тебе нужен свежий воздух.       — Я полностью согласна, — вмешивается моя мама, впорхнув на кухню в своём зелёном халате.       — Мама! Фу! — Айк закрывает глаза руками, бросив ложку в миску Чирис и забрызгивая молоком пижамную майку. — Пожалуйста, скажи, что под халатом что-то есть.       Юмор в последнее время перестал меня интересовать. Тем не менее, я посмеялся вместе с Филмором над недоумевающим младшим братом.       — Айк, не будь глупышкой, — говорит она, наполняя кофейник свежей водой. — Под одеждой все мы голые.       — Ну, да, — говорит он. — Но многие были бы против показать свои анатомические особенности, если вдруг ветерок решит подуть.       Я прикусил кулак, стараясь не рассмеяться. Понятия не имею, насколько высок сегодня её уровень терпимости, который склонен меняться изо дня в день. Сейчас мне не очень бы хотелось, чтобы она сорвалась, особенно перед школой.       — Вы смотрели слишком много телевизора по ночам, молодой человек. Под халатом у меня фланелевая пижама, так что вам не о чем беспокоиться, — мама щёлкает выключателем, наполняя кухню ароматом свежесваренного кофе. — И кстати, Стэнли, я разговаривала с твоим отцом по телефону. Он сообщил, что заберёт тебя через десять минут.       — Что? — спросил я, подавившись молоком.       — Кайл, осторожнее, — предупреждает она.       — Мам, как ты могла? — предательство пронзило мой голос. — Ты знаешь, что мы сегодня собирались чем-нибудь заняться. Я говорил тебе вчера вечером. Ты не слушала?       — Я понимаю, Бубочка, но я не имею к этому никакого отношения. Мистер Марш сам мне позвонил. Если он хочет забрать сына, то мы ничего не можем с этим поделать. — она вытирает столешницу, а я гневно смотрю в одну точку. — Честно говоря, Кайл, я думаю, это вам обоим на пользу. Стэнли знает, что я люблю его, как родного сына, но вам двоим нужно побыть наедине со своими семьями. Вы уже несколько недель вместе, а это ненормально.       — Ага, как же, — бормочу я.       Айк едва сдерживается, чтобы не засмеяться, а затем указывает на меня ложкой с кашей.       — Ничего страшного, Кайл, мы сегодня идём в кино, — он наклоняется ко мне и шепчет. — И, если ты пойдешь с нами, мы придумаем, чем заняться.       — Я всё слышала, — влезает мама. — Твой брат не поможет вам проникнуть на фильм с рейтингом R, Айк, — проходя мимо, она треплет меня по щеке. — Он слишком умный для этого.       Мой брат тут же складывает руки на груди, копируя моё кислое выражение лица. Мы оба продолжаем смотреть, как наши друзья едят; хлопья Айка превратились в кашу, а моя овсянка превратилась в маленькие комочки, но мы оба слишком зациклились на гордости, чтобы спасти завтраки от этой неминуемой гибели. Наши взгляды встречаются на скатерти, расшитой яблоками и грушами; мы безмолвно договариваемся о восстании. Но, несмотря на разочарование, что я чувствую, улыбка завладевает мной. Будучи почти шестнадцатилетним, я, наверное, выгляжу раза в два глупее, чем он.       Губы Айка дёргаются. Он настолько упрямый, что борется с улыбкой, а потом вдруг обнажает зубы, сияя от восторга. Я улыбаюсь и морщу нос, от души смеясь. Он посмеивается и смотрит на Филмора, который улыбается ему; однако, парень был слишком занят, рассматривая заднюю сторону коробки хлопьев, чтобы обращать на нас внимание.       Я заметил кое-что необычное в их отношениях. Они были лучшими друзьями много лет, как и мы со Стэном. Но в отличие от нас, в их отношениях есть что-то совершенно другое. Они не стоят слишком близко, практически никогда друг друга не касаясь. Они не разделяют моменты молчаливых взглядов, когда каждый знает, о чём думает другой. Они не делят одну и ту же кровать, когда Филмор ночует у нас, не пьют из чашек друг друга и не проводят каждые выходные вместе.       А мы со Стэном всё это делаем, что выдаёт во мне гейскую натуру.       Так что это значит?       — Всем доброе утро, — говорит папа в тот момент, когда звенит дверной звонок. Он почёсывает мокрую голову и открывает дверь. — Доброе утро, Рэнди. Какими судьбами?       — Да вот, похоже, мой сын к вам переехал, поэтому я решил хоть разок его навестить, — шутит он.       Чувствую, как лицо напрягается, а затем поворачиваюсь к маме.       — Десять минут ещё не прошли!       — Эй, Стэн, готов идти? Сегодня будем только мы вдвоём, устроим семейный вечер, — кричит он из гостиной.       Стэн бесшумно встаёт с места и со скоростью зомби идёт мыть тарелку.       — Давай я, — мама хватает его ложку и бросает её в посудомоечную машину. — Повеселись, Стэнли. И передавай маме привет.       Я с силой сжал стакан молока, отчего пальцы побелели. Закрываю глаза и, стиснув зубы, удивляюсь, почему не могу остановиться. Стэн начинает брести в другую комнату.       Лязг… Треск… Шум… Лязг… Треск… Шум…       — Стэн, — я хватаю его за руку, когда он проходит мимо меня, и отчаянно смотрю на него.       Он останавливается, краем глаза наблюдая за пятном на ковре возле моей ноги. Кажется, словно трахея стянулась, дышать стало тяжелее. Почему-то сейчас я чувствую, что лёгкие стали такими тяжёлыми, что они не могут расправиться и набрать воздуха. На руку, которой его держу, кладу вторую ладонь. Он сжимает её, а затем уходит.       Когда он проходит мимо, я чувствую его запах, который в считанные секунды исчезает.

***

      Моя рука пуста.       Вот, что я чувствую, когда его тёплые пальцы не касаются моих, когда я иду по центру города один; она пуста и холодна. И одинока. Моя рука одинока без него, и я, словно робот, пытаюсь найти её хоть где-то, но всё тщетно.       Смотрю на руку, сжимая и разжимая кулак. Вздыхаю и нахожу тёплый материал в кармане, вытаскивая зелёные варежки. Но даже они не помогают. Я нахмурился и засунул руки глубоко в карманы, надеясь найти хоть какой-то комфорт.       До его дня рождения осталось меньше двух недель. Я обдумывал, что ему подарить, но так и не решил. Обычно к этому времени подарок покоится у меня дома, завёрнутый в подарочную упаковку, но это просто не наш год. Что купить такому человеку, как он? Чего он мог хотеть?       Я прижимаюсь лицом к холодному стеклу окна универмага. Ряд сверкающих колец с кристаллами и бриллиантами мерцают под светом ламп; словно радуга из обручальных колец. Ревность начала изнутри пожирать желудок, когда я задался вопросом, а какого цвета Стэн хотел купить бриллиант для Венди. Может быть, синий, чтобы он подходил к её глазам; или красный, чтобы выразить страсть, которую он чувствовал. Может быть, белый бриллиант, потому что он красив и ослепителен, как её улыбка.       Я оглядываюсь и продолжаю свой путь, пытаясь забыть об этом. Разноцветным дождём листья осыпаются с деревьев, заявляя о том, что октябрь уже наступил, а я стараюсь сосредоточиться на запахе тыквенных пирожных, выпекающих в кафе рядом.       … Но мне интересно: Стэн романтичен? Думал ли он так серьёзно о подарке, стараясь выразить им все свои чувства? Он подарил бы ей кольцо, а потом осыпал бы её объятиями и поцелуями? Он был бы милым, непредсказуемым и ласковым?       Я сбит с толку, внезапно осознав, что есть часть него, о которой я не подозревал. Неважно, насколько хорошо я его знаю, я никогда не узнаю, какой он в любовных отношениях. Можно, конечно, понаблюдать за ним, но это не то же самое. Он не может полностью перейти в режим бойфренда со своими друзьями. Как он себя чувствует, когда находится наедине с любимым человеком?       Медленно плетусь по улице, пока вновь не останавливаюсь, уставившись в витрину магазина. В отражении за мной наблюдают грустные глаза.       А каким бы парнем был я? Могу ли я дать ему всё, что нужно? Не уверен, что могу. Иногда мне кажется, что я и друг-то не очень, о чём, конечно, не говорю ему.       Он всегда был идеальным лучшим другом. Он всегда давал мне знать, что я в безопасности. И да, я чувствовал себя любимым. Но каково это — иметь больше? Обниматься и тискаться? На что похожи его поцелуи? Если бы я был его парнем, он…?       Я качаю головой и ухожу, не позволяя себе думать о таком посреди улицы. Это запретная зона. Кроме того, если бы я был достаточно хорош для него, если бы я мог быть его всем, то сейчас я бы его не подвёл. Он бы исцелился, и пустота в его глазах давно бы исчезла. Но нет, он страдает; и даже, если бы я мог всё исправить, вслед за старой болью открылся бы поток новой. Зачем сыпать соль на раны, если ему от этого хуже?       Женщина с детьми под ручкой случайно толкнула меня, отчего я чуть не упал. Но я даже не почувствовал злость. Вместо этого я остановился, наблюдая, как они исчезают в толпе жителей нашего городка, которые куда-то спешат, наслаждаясь выходными и своей компанией.       Щурясь, смотрю на небо, а затем себе под ноги. Кроссовок развязался, но я не стал его завязывать, поскольку отвлёкся на какое-то движение слева. Смотрю на зоомагазин, перед которым остановился.       Пять золотистых щенков играют друг с другом в небольшой коробке, наполненной мягкой древесной стружкой. У меня никогда не было животных, может быть, потому, что мама никогда не позволяла, но я люблю их и радуюсь, когда могу поиграть с ними. Но в этот момент перед глазами было лишь лицо Стэна, когда он нашёл игрушку Спарки, валяющуюся на полу в его комнате; я помню, как его лицо исказила боль, а в глазах потухли последние искры жизни; в тот момент, казалось, он умер.       … А затем я вспомнил его улыбку.       Грудь разрывает дикий хрип, и я бью кулаком по стеклу. Ненавижу собак, которые причиняют ему боль. Я ненавижу этих ублюдков! Может, Спарки был последней каплей. Может, если бы не этот чёртов болван, всё было бы хорошо. Я не знаю, но может быть. Может быть.       Прижимаю руки к щекам, по которым текут слёзы, и опускаюсь на холодный асфальт. Слабость настигает меня; плечи дрожат, когда я обнимаю колени и начинаю плакать.       От беспомощности нет лекарства. Можно быть самым оптимистичным человеком на свете и всё равно оказаться в пучине отчаяния. Если ты когда-либо испытаешь нечто настолько болезненное, то отдашь всё, даже свою жизнь, чтобы всё исправить; если ты когда-нибудь любил кого-то так сильно, что боль любимого ранила тебя больше, чем его самого; если ты когда-либо был бессилен помочь человеку, который значит всё для тебя, то ты знаешь, что я чувствую прямо сейчас, прямо в этот момент и каждую убогую секунду.       Я сижу здесь достаточно долго, игнорируя людей, которые спрашивают, в порядке ли я. Разве не видно? Разве не понятно, что мне нахуй нужно, чтобы все отъебались? Может быть, мне стоит сделать сраную табличку на шею с надписью «отвали» на случай, если кто-то, блять, ещё раз решит меня спросить об этом.       Горькие слёзы продолжают стекать по щекам. И я не смогу остановить их, даже если бы захотел. Я не понимал, что мучения создали такую толщину внутри меня, или что взгляд в его глазах преследовал меня до глубины души, или как я стал несчастен. Кто бы мог подумать, что со мной сделала вся эта ситуация.       Какой же я жалкий…       Я выплакал все слёзы, которые были; не было сил, чтобы даже поднять голову. Дорожки слёз высохли, стали красными; я чувствовал себя разбитым, уязвимым и одиноким.       Порыв нежного ветра знобит мою кожу, отчего я задрожал; затем я чувствую до боли знакомый запах, от которого всё внутри замерло.       Обладатель запаха садится рядом, шурша одеждой.       — Уходи, — бормочу я.       Он не отвечает, но и не выполняет мою просьбу. Ветер становится сильнее, кружа знакомый запах. Меня тошнит от воспоминаний.       Кладу руки на колени и пытаюсь привести лицо в порядок, после поглядываю на него. Картман сидит, подложив под подбородок ладони, уставившись куда-то вдаль.       — Картман?       Он моргает, когда ветер целует его ресницы.       — Я никогда не видел никого таким… — его тон торжественен и увлекателен.       Я поднимаю голову, чтобы лучше его рассмотреть, стараясь сделать вид, что мне плевать. Ключевое слово «стараясь».       — Его глаза такие пустые, — тихо продолжает он. — Это немного пугает.       Я стараюсь понять, пытается ли он меня одурачить. Он явно обеспокоен, что ему к лицу.       — Да, — наконец отвечаю я. — Типа того.       — Не понимаю, как ты с ним проводишь всё своё время, — признаётся он. — Я едва могу на него смотреть.       Я смотрю на руки, скрещенные на коленях.       — Так всегда, когда кого-то любишь.       — Любовь, — рычит Картман, стараясь показать злость, которая тут же исчезает. — Он любил Венди, и посмотри, что с ним стало, — он провёл по волосам пальцами; он всегда так делает, когда волнуется. — Так и должно быть? Посмотри, что она с ним сделала, Кайл. Если я продолжу подкатывать к ней и получу то, что хочу, то буду следующим?       Я качаю головой.       — Не думаю, что Венди сделала что-то плохое, Картман. Я… Она не хотела причинить ему столько боли.       — Откуда ты знаешь? — подозрительно спрашивает он.       — Просто знаю, — отвечаю я. — Венди — хороший человек. Вот почему Стэн так заботится о ней.       — И это беспокоит тебя, да? — моё молчание раздражает его. Уголком глаза замечаю, что он сжал руки в кулаки. — Я не педик, Кайл.       — Знаю.       — А ты — да.       — …Это не значит, что мне понравилось то, что у нас было… или что я хотел этого, — медленно отвечаю я.       — Хм… Это… — мы не смотрим друг на друга, просто не можем. Вместо этого мы сверлим взглядом асфальт.       — Нет. Это как сказать, что раз ты натурал, то тебе понравится трахаться с любой первой встречной. Вот скажи, тебе моя мама очень нравится?       Его лицо кривится от отвращения; он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает.       — Если меня влечёт…- я останавливаюсь неуверенный, стоит ли сказать «к парням» или «к Стэну», а затем решаю, что это не имеет значения. — Это не значит, что ты мне нравишься.       — Оскорбить пытаешься? — рычит он.       — Ты это знаешь, — я слегка улыбаюсь, и замечаю, что он тоже.       Он неуклюже теребит пуговицу на пальто, размышляя.       — Так то, что произошло… это было… это было просто…       — Месть, — заканчиваю я за него. — Мы оба чувствовали боль, которую разделили. Это был акт безумия и всё, — прижимаю колени к груди. — На самом деле если бы я мог всё вернуть, то, не задумываясь, вернул.       — И у тебя ко мне нет никаких секретных чувств?       — Боже, нет! — кричу я, поражая даже самого себя. Он шокированно смотрит на меня глазами. — А у тебя? — спрашиваю я.       И тогда он начинает смеяться. Я понимаю, что вместе со смехом выходят его нервозность, облегчение и неловкость. И я тоже смеюсь, потому что мы всё проебали.       Когда смех утихает, уныние снова туманит вокруг нас, плавя наши улыбки.       — Я хочу, чтобы Стэну стало лучше, — он продолжает буравить взглядом асфальт. Ему тяжело это говорить, но я знаю, что он искренен.       — Я знаю, Картман, — я похлопываю его по плечу. — Я знаю.

***

      Когда я вернулся домой к Стэну, блестящий серебристый мустанг, припаркованный на подъездной дорожке заставил меня остановиться. Даже в лунном свете его гладкая поверхность ослепительно блистала. В глазах буквально загораются огоньки, когда я замечаю, что у машины даже нет номерного знака; вместо металлической пластинки висела красочная картонка с названием популярного автосалона. Рэнди и Шэрон стоят рядом и тихо разговаривают. Стэн сидит на крыльце и смотрит на божью коровку, ползающую по его пальцам.       — Ничего себе, — выдыхаю я. — Это ваша, мистер Марш?       — Моя.       Я поворачиваюсь и смотрю на Стэна, который продолжал играть с жуком.       — Твоя?! — визжу я, пытаясь заглянуть в затонированное окно. — Охуеть, чувак!       — Кайл! — ругается Шэрон, а Рэнди смеётся.       — Правда, она красавица? — спрашивает он, ставя на машину пиво. — Она не новая; ей уже пара лет, но выглядит машинка шикарно.       — Вы правда купили её Стэну?! — кричу я, открывая дверь и садясь внутрь. Протягиваю руки к рулю.       — Когда парню исполняется шестнадцать, ему нужна машина, — отвечает он.       Включаю радио, и кнопки подсвечиваются приятным синим светом.       — Пиздато, блин!       Шэрон огорчённо ворчит под нос, а Рэнди снова смеётся.       — У него и права есть. Покажи, Стэн.       — Что? — отвлекаюсь я, смотря на Стэна. — Но мы даже на вождение не ходили.       — Они настоящие, — сияет Рэнди. — Сегодня свозил Стэна в ДТС*, и он показал класс.       Неудивительно. Сейчас он всё делает на автомате, напоминая робота. У него нет других проблем, ему не из-за чего нервничать, не из-за чего облажаться.       — Ты уже катался, Стэн?       — Он… Покатается, когда будет готов, — отвечает Рэнди.       Губы сами собой сжались в одну линию.       — Стэн, тебе не нравится машина?       — Давайте пока пойдём в дом, мальчики. Стэнли подвезёт тебя позже, — Шэрон загоняет нас в дом, а после уводит Рэнди на кухню.       Я сажусь рядом со Стэном на диван, несколько секунд смотрю, как он бездумно наблюдает за происходящим в телевизоре, а после задаюсь вопросом, как можно быть равнодушным к своей первой машине. Особенно к такой. А мне казалось, что что-то захватывающее вытащит его из депрессии. Что-то вроде этого, казалось, напомнит ему, что жизнь продолжается, и ему нужно к ней вернуться. Очевидно, я ошибся. Снова.       Голоса на кухне стали на октаву выше, привлекая моё внимание и становясь враждебнее.       — …думал, что это поможет ему, Шэрон. Я думаю только о нём, — шипит Рэнди.       — Ему на всё наплевать, Рэнди. Ему нужна помощь, а не новый мустанг, — шипит Шэрон в ответ.       — Ему не нужен психолог; он только сделает хуже.       Стэн стиснул зубы, пока его родители продолжали перепалку, как в глупой передаче утром по ТВ. Чувствую, как с каждой секундой напряжение возрастает; не только на кухне, но и вокруг нас. Всё его тело дрожит; кажется, он готов рвать и метать.       Я нежно касаюсь его предплечья, готовясь утешить, когда внезапно Рэнди кричит:       — Наш сын не самоубийца!       — ОТКУДА ТЕБЕ ЗНАТЬ! — также громко кричит Шэрон.       Стэн вскакивает с дивана и хватает новые ключи от машины со стола, затем открывает дверь и выбегает на улицу. Я бегу за ним, скользя по мокрой траве, припорошённой снегом.       — Стэн! — кричу ему я.       Едва успев, я сел на пассажирское сиденье, когда Стэн нажал на газ.       — Выходи из машины, — он смотрит вперёд, буравя взглядом лобовое стекло и сжимая руль так сильно, что костяшки его пальцев побелели.       Непонимающе моргаю и смотрю на него.       — Нет.       Он сильнее сжимает пальцы, впиваясь пальцами в кожаный материал. Вены на его руках вздулись.       — Пожалуйста, — скрежещет он зубами. — Выйди, блять, из машины.       Стараюсь не позволить его словам сделать мне больно. Но они жалят в самое сердце. Раньше он никогда не просил меня уйти.       — Что, блять, я тебе сделал? — я пытаюсь звучать жёстко, безумно. Но вместо этого я начинаю рыдать; я звучу жалко, глупо. Сердце болит.       Я пристально смотрю на него; чувствую себя преданным, чувствую злость, чувствую боль. Его челюсти сжаты так крепко, что, боюсь, его зубы сейчас начнут крошиться. Больше всего на свете я хочу всё закончить. Боль, горечь. Я теряю его.       — Я еду с тобой, — спокойно решаю я.       Он сужает глаза; чёлка касается ресниц. Он всё ещё не смотрит на меня.       — Кайл…       — Я сказал, что поеду с тобой! — мой голос звучит так громко, что оглушает меня.       Губы Стэна сжимаются в одну тонкую линию, когда он начинает выезжать с подъездной дорожки. Мы едем по улице с невероятной скоростью, в тишине. Я держусь за дверную ручку, моргая, когда мы сворачиваем за угол.       — Стэн, пожалуйста, притормози, — умоляю я. Он игнорирует меня. — Пожалуйста.       Мой нос замёрз; я дрожу. В машине безумно холодно, как в холодильнике, но я слишком расстроен, чтобы включить печку.       — Стэн, — хныкаю я.       — Заткнись, Кайл! — рявкает он.       Его слова были словно пощёчиной; сердце превратилось в кучку пепла. Это был не мой Стэн. Теперь я это знаю. Я не терял его; я уже его потерял.       Шины скрипят, когда мы в очередной раз сворачиваем за угол, скользя по заледенелой улице, и останавливаемся перед высоким зелёным домом.       Дом Венди.       В кровь словно выплеснули адреналин, словно через меня пропустили электрический ток, нагрев до кипения. Адреналин смешался с ядом его слов, создав смертельное зелье. Я почти чувствую, как оно просачивается сквозь поры. Секунду молчу, а затем взрываюсь.       — Ты, блять, издеваешься надо мной?! — кричу я. — Что, блять, с тобой?! Нахуя ты продолжаешь это с собой делать?! Какого хера ты задумал, придурок?! Будешь хандрить у её дома до конца своей жалкой грёбаной жизни?! Ты самовлюбленный сукин сын! Тебя все любят, но мы недостаточно хороши для тебя, не так ли, ты пизданутый мудак!       Я хватаю его за кофту, трясу, а затем толкаю назад.       — Вокруг есть жизнь! Я настоящий! Ты, блядь, меня не видишь?! Я знаю, что видишь, придурок! Тебе просто насрать, потому что тебе плевать на всё остальное в этом чёртовом мире, кроме Венди! Ну, позволь мне рассказать тебе кое-что о твоей грёбаной принцессе, Стэн, потому что ты слишком тупой, чтобы понять это самостоятельно: она девушка, а не богиня! И знаешь, что ещё? ОНА НЕ ЛЮБИТ ТЕБЯ, И ОНА НИКОГДА, БЛЯДЬ, НЕ БУДЕТ!!! Вот! Вот, я сказал это! И это сраная правда, потому что она сама мне так сказала! Больно? ОХ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! Ты делаешь больно всем остальным и тебе всё равно, так почему мне должно быть не плевать?! Это должно прекратиться, и это должно прекратиться прямо сейчас, или ты потеряешь всех, включая меня! Если тебе плевать, то мне чертовски жаль, что я подвел тебя! Но ты должен перестать быть придурком и взять себя в руки!       Я был словно дракон, извергающий огонь из лёгких. Стэн по-прежнему сжимал руль, покраснев от гнева. Внезапно он открыл дверь и вышел из машины.       — Что ты делаешь? — спрашиваю я.       В мгновение ока он оказывается рядом с моей дверью, открывает её, хватает меня за кофту и вытаскивает на улицу. Снег медленно опускается вниз, касаясь моего лица, когда я падаю на землю.       Он сел обратно в машину и уехал, оставив меня наблюдать, как два красных огонька быстро исчезали в ночной тьме.       Это второй раз за сегодня, когда я начал навзрыд плакать.