Я так чувствую

      Впервые за несколько недель мне приснился сон. Ужасный, кошмарный сон. Худший из всех, последующий за чередой недоразумений.       В нём я смотрю на Стэна. Я даже не могу сказать, где мы находимся, или, может быть, мы вообще нигде. Но это и не имеет значения; я слишком занят, пытаясь понять, что, чёрт возьми, он говорит. Он несёт несуразицу. Не то, чтобы он говорит о чём-то, чего я не понимаю; просто кажется, что слова, не сочетающиеся друг с другом, собрались в одном предложении. Словно кто-то изрезал его речь и перемешал слова.       Затем он дотрагивается до моей щеки, и я решаю, что мне плевать, о чём он говорит, лишь бы он не убирал руку. Никогда. Конечно, он убирает и, как только я открываю рот, чтобы возразить против этого непостижимого поступка, хватает меня за бёдра и прижимает к себе. Движение было таким быстрым, что я на мгновение забыл, как дышать. Выражение его лица серьёзное и уверенное; затем его веки слегка опускаются, и он ухмыляется.       Больше тарабарщины; больше слов, собранных вместе и не имеющих смысла. Но на этот раз он говорит с некой чувственностью, от чего по всему телу разлилось тепло. Он аккуратно касается рукой моей челюсти и тянет моё лицо к себе, соединяя наши губы. Я попытался издать удивлённый возглас, но не смог. А потом он целует меня.       …И мне это не нравится. Это меня смущает, и я чувствую, как хмурятся брови, когда его язык вторгается в мой рот. Мне это не нравится, потому что что-то не так. Словно это не Стэн. Поцелуй слишком… Деликатный.       Я стону в знак протеста и отталкиваюсь. Там, где только что был Стэн, стоит Венди; её руки всё ещё покоятся на моих бёдрах.       — Стэн? — спрашивает она. — Что случилось?       Это ещё больше меня озадачивает, потому что она смотрит прямо на меня.       — Что? — спрашиваю я голосом Стэна.       Венди улыбается и гладит мой нос указательным пальцем.       — О, Стэн. Я рада, что мы всё уладили. Я больше не хочу расставаться.       Она наклоняется за другим поцелуем, и вдруг я просыпаюсь у себя на кровати, задыхаясь.       В моей комнате тихо, и, хотя она освещена бледным лунным светом, мне нужно время, чтобы приспособиться к нему. Я протягиваю руку, слепо пытаясь найти руку Стэна среди простыней, но всё тщетно. Я моргаю уставшими глазами и напрягаюсь, чтобы лучше видеть.       Кровать пуста. Его здесь нет.       — Стэн? — у меня получается произнести это боязливо, на грани отчаянья.       — Я здесь, Кай.       Его голос мягкий и спокойный доносится откуда-то рядом с окном. Кошусь в этом направлении, а после вылезаю из-под одеяла и становлюсь на пол.       Ноги подкашиваются, когда касаются пола. Мир словно исказился; комната и предметы в ней словно стали острее, потеряв прежние очертания. Стараясь не обращать на искажения внимания, я неуклюже пробирался к тёмной фигуре возле занавесок. Пришлось схватиться за голову, чтобы не упасть от внезапно настигнувшей меня головной боли.       — Стэн? — снова спрашиваю я; мой голос звучал так, словно я говорил в стеклянную банку.       Его руки покоились на груди, а я снова почувствовал, что начинаю паниковать, потому что он смотрел в окно с отсутствующим видом.       — …Я был таким глупым, — тихо пробормотал он.       В комнате вновь воцарилась тишина, но я не могу найти в себе силы, чтобы заговорить. Так что нет. Я наблюдаю, как он наблюдает за серебристым светом, омывающим его; жду, пока он снова не заговорит.       — Я не хотел никого беспокоить. Я просто был… сломлен. Слишком много усилий ушло бы, чтобы притворяться нормальным, хотя от нормальности не осталось и капли. Я не хотел притворства, потому что перестал притворяться давным-давно.       Комната приняла свой прежний вид. Однако, фигура Стэна словно закружилась. И мне холодно и жарко одновременно. Но я слишком восхищён голосом Стэна и, что более важно, его словами, чтобы позволить головокружению сломить меня. Я хватаюсь за подоконник, чтобы не упасть, борясь с растущим чувством тошноты, образующимся на дне желудка.       — Но мне пришлось со всем бороться, — продолжает он, — и я сделал единственное, что мог: я держал всю боль внутри и боролся с ней, потому что… не хотел загружать тебя.       Стэн моргает, и на секунду его губы изгибаются в саркастичной улыбке, чтобы затем снова сжаться в одну тонкую линию.       — Я был глупым. Не видел, что было со всеми вами, с тобой. Возможно, я был слишком зол, чтобы обратить на это внимание. Но ты… Тебе было не плевать. Ты всё равно был рядом со мной. Ты протянул мне руку и помог выкарабкаться.       Я чувствую, как его рука касается моей. Пытаюсь посмотреть вниз, но очередная волна головокружения настигает меня. Снова смотрю на него и замечаю, как он внимательно всматривается в ночь.       — Я не понимал этого тогда, но… у меня буквально был мир, мой мир в моей ладони. Мне надоело жалеть себя. Я сделал больно всем. Я хочу исправиться… — он сжимает мою руку. — Для тебя, Кайл, — сказав это, он внимательно посмотрел на меня.       Зомби больше нет; я понимаю это, глядя в эти безумно прекрасные глаза. Они могли принадлежать только одному человеку во всём мире. Единственный человек, которому будет принадлежать моё сердце, пока оно бьётся.       — Ты значишь для меня больше, чем кто-либо. Ничто, Кайл, ничто не сможет повлиять на меня сильнее, чем боль, которую я видел в твоих глазах сегодня вечером. И я проведу остаток своей жизни, чтобы ты никогда не чувствовал эту боль снова. Обещаю… я не подведу тебя.       Даже несмотря на пульсирующую головную боль, слова кружатся во мне и наполняют сердце чем-то, что я не могу понять. Чем-то хорошим, чем-то настоящим, чем-то настолько мощным, что я чувствую, как оно вибрирует между нами. И я решаю…       Я точно всё ещё сплю.       Он слабо мне улыбается и кладёт ладонь на мою щеку. В тот же миг выражение его лица меняется.       — Ка… — он быстро кладёт ладонь на другую щеку, а после берёт за руки. — Боже мой, Кайл, ты замёрз.       Я смотрю на него туманным взглядом и вижу только косую черту беспокойства на его лице. Зубы вновь стучат; так же громко, как у Венди дома.       — Иди сюда, — сначала он прижимает меня к себе, обхватывает руками плечи, пытаясь согреть, затем тащит к кровати. В следующее мгновение я оказываюсь под одеялом, прижимаясь к его груди.       Я провёл бесчисленное количество ночей в одной постели со Стэном, но это… это то, что я никогда не чувствовал. Я зарываюсь лицом ему в шею, не давая себе даже подумать о чём-то пошлом. Эта близость слишком прекрасна, чтобы быть разрушенной мыслями о сексе.       … И здесь так тепло, так правильно. Я чувствую себя таким… чертовски любимым.       — Грейся, Кайл, — он трёт руками мою спину. — Грейся.       Его дыхание, его запах, его голос и его прикосновения гипнотизируют меня; сознание словно улетело куда-то далеко, и я даже не обратил внимания, как его нога скользнула между моими.       Когда я проснулся, было уже светло. Яркий свет, к счастью, не соизволил лучами заглянуть мне в комнату. Часы показывают, что сейчас четверть первого утра, хотя чёрт их знает, правильное ли время они показывают. Иногда я со всей силы бью по будильнику, что время само изменяется.       Непроизвольно зеваю, а затем тянусь и ложусь на спину, раскинув руки и ноги по всей кровати. Вздыхаю, а затем понимаю, что что-то не так. Несмотря на то, что я накрыт одеялом лишь наполовину, в комнате чёртовски жарко.       Сбрасываю одеяло и смотрю на жужжащего виновника. Небольшой компактный обогреватель стоит на столе и нагревает воздух. Я лениво стону и встаю с кровати, чтобы отключить его, раздражённый тем, что мне пришлось вставать. Возникает вопрос: а почему я так долго спал? Я не жаворонок, конечно, но и не сплю до часу дня.       А ещё интересно, куда делся Стэн.       Чувствую, что кости ломит, а во рту привкус, словно я всю ночь блевал и даже не почистил зубы. Морщусь и достаю чистый комплект одежды из комода, после чего направляюсь в ванную.       Прежде всего я почистил зубы; почистил дважды, а затем минуту полоскал рот ароматизированным ополаскивателем. Только после этого я опустошил мочевой пузырь, принял душ и попытался избавиться от этого странного чувства, затуманивающего голову. Я стоял под тёплыми струями воды, надеясь, что они снимут всё напряжение с плеч; чёлка прилипла ко лбу.       Я пытаюсь собрать кусочки головоломки, но некоторые кусочки так малы, что я сомневаюсь, реальны ли они. Кран скрипит, когда я его выключаю, и последняя капля воды разбивается о холодную ванну. Я безучастно смотрю на стену, держась за кран.       Что-то внутри говорит мне, что нет поводов для волнения; нужно быть счастливым, и моё сердце начинает дрожать от волнения.       … Вчера он смотрел на меня.       Чувствую, как дёргается уголок рта; пытаюсь улыбнуться, но губы слишком дрожат, чтобы искривиться в радостной улыбке.       Выхожу из душа, чувствуя собственный фруктовый запах; очевидно, что такие ароматы подходят больше женщинам, но мама, наверное, просто забывает о том факте, что живёт с тремя мужчинами, которые, возможно, не захотят пахнуть клубничным мылом и гранатовым шампунем. Мне больше нравится принимать душ в доме Стэна: я обожаю его мыло из слоновой кости, которое оставляет запах свежести, не делая тебя похожим на огромный фруктовый леденец.       Вытираюсь полотенцем: сначала тело, а после и волосы, которые в мгновение пушатся.       … Стэн.       Стэн Марш…       Содрогаюсь, когда натягиваю боксеры в синий горошек и проскальзываю в кофту с длинным рукавом. По какой-то причине его имя кажется чужим, словно он знаменитость, на которую я люблю смотреть. Но это безумие; я знаю Стэна лучше, чем кто-либо. Я ближе к нему, чем кто-либо. Так почему я чувствую себя таким далёким? Просовываю сначала одну ногу в штанину, а затем проделываю то же самое с другой.       Может быть, это потому, что я не уверен, насколько убита наша дружба… Я даже не знаю, можно ли как-то всё исправить. Может, я просто боюсь, что он стал другим человеком, который никогда не будет так близок со мной, как когда-то раньше.       Страх пульсирует в животе; пальцы тянутся к пуговице джинсов. Когда облако головокружения вновь меня настигает, хватаюсь за раковину, боясь, что вот-вот рухну на пол.       — Чёрт возьми, — пробормотал я, понимая, что нужно поесть и проклиная чёртов сахарный диабет. Может быть, я не хочу сейчас есть.       Застёгиваю штаны и иду в комнату за носками и какой-нибудь обувью, планируя где-нибудь по-быстрому перекусить прежде, чем мама завалит меня работой по дому.       Кроме того, мне очень, очень нужно увидеть Стэна.       — Блять, — пробормотал я, замечая маму на лестнице. Тяну ушанку за «уши», надеясь спрятаться. Если убегу, мама точно меня заметит, а так… Какой же я дурак.       — Кайл! Хорошо, что ты проснулся, — её голос слишком радостный.       «О, Боже…», — с ужасом думаю я, опираясь на перила. — «Прощайте, выходные».       Моментально мама хватает меня за лицо, ощупывая щёки и лоб. Открываю рот, чтобы возразить, но затем замираю; воспоминания прошлой ночи озаряют память: Стэн делал то же самое.       Это был сон?       Содрогаюсь и чувствую, как по телу побежали мурашки, вспоминая, как вчера он прижимал меня к груди. В кровати.       — Кайл?!       — А, что? — я моргаю и пытаюсь сфокусироваться на маме. В гневе она по-прежнему страшна, хотя я давно перерос её минимум на полметра.       — Я спросила, хорошо ли ты себя чувствуешь, — повторяет она слегка раздражённым голосом. Ну хоть не злится, и слава Богу. Я пожимаю плечами.       — Я в порядке, — говорю ей я, не совсем уверенный, что она ожидает от меня услышать. Может, если я совру, она не заставит меня ничего делать, но она также может не выпустить меня из дома. Бьюсь об заклад, это она принесла в комнату обогреватель. — Мне нужно перекусить где-нибудь.       — Да, а я как раз собиралась будить тебя. Стэнли внизу, он приготовил тебе суп, — она хватает меня за запястье и помогает спуститься на пару ступенек. — Спустись вниз и немного поешь. Он всё утро простоял у плиты, — она наклоняется ко мне и вдыхает запах. — О, эта «гранатовая страсть» пахнет просто божественно.       Наблюдаю, как она исчезает в комнате. Поднимаю одну бровь, пытаясь понять происходящее, а затем до меня доходит, что Стэн был здесь. Я моргаю; моё сердце бьётся с надеждой, и я тут же бегу вниз по лестнице.       Телевизор показывает яркие мультяшные картинки, но в гостиной никого нет. Слышу голоса Стэна и Айка, доносящиеся из кухни; их болтовня доминирует над приглушённым мультиком.       — …Ты кое-что упускаешь, — говорит Айк.       — Чёрт возьми, Айк, — выдыхает Стэн; о, он даже не представляет, насколько меня раздражают эти игры разума от младшего брата. — Перестань тянуть и скажи, что я упускаю, если я действительно что-то упускаю.       — Уже слишком поздно, ты всё испортил.       — Ты всегда ведёшь себя, как маленький засранец?       Закусываю язык, чтобы не засмеяться. Я называю его «маленьким засранцем» уже несколько лет.       — … Только когда Кайл рядом, — отвечает он. Я сузил глаза, услышав такое откровение. Стэн выдохнул, напомнив мне огнедышащего дракона. — Но раз вы с ним вечно везде таскаетесь, с тобой я тоже могу так себя вести.       — Тогда у меня есть полные права старшего брата, чтобы тобой управлять, и я приказываю тебе перестать быть маленьким засранцем, — командует Стэн.       — Нет, — когда они входят в гостиную, Айк победно улыбается, а Стэн держит на подносе тарелку супа с горсткой крекеров. — Можешь хоть обкомандоваться, слушаться я не буду. — Айк смотрит на меня. — А, Кайл?       Взгляд Стэна встретился с моим.       — Кайл! — восклицает он. Взволнованный, он чуть не выронил поднос, но, благо, рефлексы у него работают как надо. Я улыбаюсь.       В его голосе, движениях, на его лице я вижу эмоции. Я вижу, как в его глазах мерцает жизнь, когда он смотрит на меня, а затем…       …он улыбается.       Мир вокруг нас останавливается, и даже воздух в моих лёгких застыл. Моё сердце, казалось, было всю жизнь заколдовано, и только в тот момент я почувствовал его биение.       Если бы у меня уже не было романтических чувств к нему, я бы влюбился в него. Я понимаю, что влюблялся в него снова и снова, начиная с момента, когда он впервые ко мне подкрался, и всё то время, что мы росли и становились умнее. Только на этот раз знакомое чувство ударило меня в живот, и… не было ни единого сомнения в том, что это такое.       Мы смотрим друг на друга; взгляды пронизывают наши души, тёплые улыбки нежно сияют на наших лицах. На мгновение мне показалось, что он всё поймёт и узнает, насколько он для меня важен. Хотя плевать. Всё, через что мы прошли за последние несколько недель, каждая секунда отчаяния, депрессии и агонии стоили того, чтобы этот момент настал; я мечтал увидеть, как он просто улыбается.       — Да поцелуйтесь уже, — шутит Айк, но даже эти слова не разрушили чары.       Стэн смеётся, пихает поднос Айку и спешит ко мне. На секунду мне показалось, что он меня поцелует, но вместо этого я оказался в его руках.       Объятие.       Я непонимающе моргаю, но осторожно обнимаю его в ответ.       — Прости, Кайл, — бормочет он. Его голос хриплый, он словно щекочет мне позвоночник. — Это всё моя вина, что ты заболел. Я не должен был оставлять тебя в снегу.       — Я заболел? — глупо спрашиваю я. Стэн отстраняется и смотрит на меня, как на сумасшедшего.       — Да, чувак! Тебе ночью было очень плохо. До такой степени, что ты начал бредить. Я вообще думал, что ты все внутренности выблюешь.       Я крепче обнимаю его талию. А затем отпускаю, ненавидя себя за то, что мне приходится это делать.       — Я не… помню вообще ничего… — смотрю наверх, копаясь в рассеянных воспоминаниях о прошлой ночи.       — Ну, а мы с твоей мамой помним, — фыркает он. — Это было чертовски мерзко, — он снова улыбается, дразнясь, а затем касается моего рукава; его взгляд становится серьёзным. — Но мне правда очень жаль. Прости.       Я прихожу к выводу, что всё, что произошло ночью, не было сном; он и правда сказал мне, что закончил жалеть себя и что, возможно, теперь всё правда станет лучше.       Интересно, как долго он меня обнимал, пока меня не начало тошнить.       — Проголодался? — спрашивает он, усаживая меня на диван. — Я приготовил тебе суп. Не из консервов.       — Ты не умеешь готовить, — говорю ему я. Айк садится рядом и начинает смотреть телевизор.       — Он кое-что забыл, — говорит он, не отрываясь от экрана. Стэн злобно глядит на него, но тот даже не шелохнулся.       — Это курица с рисом, — говорит он; его взгляд смягчается, когда он ставит мне на колени поднос.       Я смотрю на суп и улыбаюсь, радуясь до неузнаваемости тому, что он прошёл через все эти неприятности только ради меня. Его отражение на жидкости искажается, когда я вытаскиваю ложку и глотаю… и стараюсь не выплюнуть это.       Это ужасно; рис и курица плавают в море горячей водопроводной воды. И самое печальное, что могло быть намного хуже; рис, благо, проварился. Я пытаюсь притвориться, что мне нравится суп, чтобы не задеть его чувства, но я непроизвольно морщусь.       — Тебе не нравится, — замечает он, звуча больше разочарованно, чем обиженно.       — Нет, — быстро отвечаю я. — Всё хорошо… просто… — он ждёт, когда я закончу. Я кусаю губу, крутя ложкой в миске. — Ну, ты вроде как… кое-что забыл.       — Забыл? — он смотрит на Айка, который мужественно улыбается.       — Сказал же.       Заинтригованный, он берёт мою руку с ложкой в свою, подносит суп ко рту и проверяет правдивость моих слов. Проглотив жижу, он морщит нос, словно только что выпил целую ложку горького сиропа от кашля.       — Бульон, — осознаёт он. Я улыбаюсь. — Боже, Кайл, прости меня, я…       — Стэн, — я смеюсь, ярко сияя. Он смотрит на меня; наполовину радостный, наполовину смущённый, совершенно не подозревая, насколько он невероятен. — Всё прекрасно, — говорю я.       И я не вру.       Он не идеален, но он пытается им быть.       Он решает мне сказать, что сегодня безумно хочет покататься на коньках.       — Как было раньше…       Мы не катались уже много лет, потому что это начало казаться гейски; но пруд Старка к этому времени года замёрз, и я думаю, что катание на коньках поможет Стэну. Кажется, ему это нужно; словно он хочет вернуться в более счастливое время, прежде чем всё стало настолько чертовски запутанным.       Мы подвезли Айка до дома Филмора, заехали за Кенни (который ни дня не проводил без Баттерса) и, по настоянию Стэна, заскочили за Картманом.       Я добровольно зашёл за последним домой, потому что не был уверен, что он сразу согласится поехать с нами; но я был удивлён не только тем, что тот согласился пойти, но и тем, как ярко он сиял, когда побежал к Стэну и его машине.       Я первоначально отказался от своего места рядом с Баттерсом, так как тот склонен к тошноте в машине, но жиртрест не дал сесть мне вперёд, болтая со Стэном с такой живостью, что я не успевал за ним следить. Кенни пинал ногой переднее сиденье, что-то бормоча.       Баттерс в конечном итоге сел с нами, зарывшись лицом в плечо Кенни и молясь, чтобы его не стошнило. Я всю дорогу смотрел в зеркало заднего вида на Стэна, а Кенни наблюдал за мной.       Добравшись до места, замечаем, что на пруду не только мы: две маленькие девочки возраста Айка и молодая парочка, которая, похоже, больше целовалась, чем каталась на коньках. Я сосредоточился на шнуровке конька, стараясь не начать им завидовать.       — Кто последний, тот сэндвич с дерьмом! — провозглашает Баттерс. Смотрю вперёд и вижу, что он во всю кружит на льду.       — Давай же, Стэн! — кричит Картман; его щёки и нос порозовели и сейчас ярко выделялись на бледном лице.       Я смотрю на Стэна, который стоит передо мной в снегу. Он смотрит на Картмана, затем на меня; хочет уйти, но он не уверен, стоит ли меня бросать. Картман раздражённо прожигает его взглядом; я вдруг захотел напомнить жирному засранцу, кто для Стэна важнее, но вдруг ко мне подсел скучающий Кенни, задев локтем.       — Давай, чувак, — говорю я Стэну, испуская облачко пара. Я улыбаюсь лишь затем, чтобы он улыбнулся мне в ответ. И это случается. Через минуту он гоняется за Картманом по льду.       — Ты… чертовски… безнадёжен, — поёт Кенни, убедившись, что они нас не слышат; но его тон мрачный, и его голос звучит, как похоронные колокола.       Я смотрю на него; наши лица были в сантиметрах друг от друга. Выражение его лица не игривое, как обычно, а его взгляд… холодный, обвиняющий.       — Что? — спрашиваю я чрезвычайно высоким голосом.       Он холодно смотрит назад, затем вниз.       — Ничего.       — Что? — спрашиваю я, требуя ответа.       — Ничего, — повторяет он и вытаскивает сигарету из кармана куртки. Я выхватываю её из его пальцев и бросаю в сторону деревьев, где та мягко приземляется на снег. Бродившая рядом белка прыгает, как камикадзе, к сигарете, хватает её и уносит в дупло вечнозелёной ёлки. Мы слышим, как она весело шуршит у нас над головами.       Кенни смотрит на дерево и хмурится.       — Ебать тебя в рот, Кайл. Мне нельзя покурить, а лесным тварям — можно? Медведь Смоки надерёт тебе задницу.       — Ага, как же, — говорю я. — Я думал, ты бросил.       — Пытаюсь, — ворчит он, хватаясь за сильно отросшие волосы. Его взгляд встречается с моим, и он впервые за сегодня мне улыбается. — …Знаешь что? Ты прав. Мне не нужны сигареты, да и не очень-то и сильно я хочу покурить. Это всё сраная привычка, — он возвращается к своему коньку. Я внимательно за ним наблюдаю.       — Что-то случилось? — спрашиваю я. Он пожимает плечами.       — Ничего. Итак… он проснулся сегодня утром и решил улыбнуться и покататься на коньках? — он заканчивает с первым коньком и смотрит на меня. Я пожимаю плечами, почёсывая шею.       — Типа того. Вообще… там много чего случилось.       — Естественно, — соглашается Кенни, призывая меня продолжить. Замечаю, что он сверлит меня взглядом, словно ища скрытую подсказку.       — Вчера он поехал домой к Венди. Я даже не знаю, собирался ли он с ней поговорить. Думаю, он просто хотел посидеть перед домом и похандрить. Во всяком случае, мы… поговорили, — он с любопытством поднимает бровь, а я продолжаю. Ему не обязательно знать, сколько я вчера кричал. — Думаю, что это помогло. Посреди ночи он сказал, что перестал себя жалеть.       Кенни молчит, уставившись на меня. Он снова сузил глаза.       — Поговорили, значит? Уверен, что на этом всё?       — Кенни, о чём, чёрт возьми, ты говоришь? — я раздражён, уставший от этих подозрений. Он вздыхает, поправляя чёлку.       — Я немного волнуюсь, — признаётся он. — Не пойми меня неправильно, но… я думаю, что ты воспользовался Стэном. Во время этой хандры, мне кажется… ты показал, что он нужен лишь тебе. Я беспокоюсь, что ты зашёл слишком далеко и сделал что-то глу…       — Нет, — прерываю его я. Он смотрит на меня и кивает.       — Ладно, — кажется, он рад это услышать; затем он оглядывается, хватает палку и начинает рисовать символы на снегу. — Я в основном беспокоюсь о том, что произойдёт, когда ему станет лучше.       — Не о чём беспокоиться, — отвечаю я. — Он отлично справляется. Он…       — Нет, я имею в виду, что беспокоюсь о тебе, — он бросает палку в снег и снова поворачивается ко мне. — Ты стал зависимым от него, Кайл. Я уже видел это. Теперь у тебя не будет повода держать его за руку и лезть к нему в постель каждую ночь. Он забудет Венди и, в конце концов, найдёт кого-то другого, — я смотрю вниз и чувствую, как его рука оседает на моём плече. — Тебе придётся отпустить его, Кайл.       Я возвращаюсь к коньку, избегая его взгляда. У меня нет слов, и я больше не хочу об этом говорить. Он наклоняет голову, чтобы лучше рассмотреть моё лицо.       — Кайл?       — Пошли кататься. Они нас ждут, — я встаю на ноги и направляюсь ко льду. Кенни быстро следует за мной, но больше ничего не говорит.       Я медленно скольжу по льду; коленки трясутся. Кенни едет немного быстрее, но он не намного устойчивее, чем я. Все годы, что мы не катались, сильно на нас сказались. Баттерс, напротив, легко вырисовывает узоры, поскольку он с родителями приходит сюда каждый год.       — Что, чёрт возьми, они делают? — спрашивает Кенни, посмеиваясь, когда останавливается рядом со мной.       Стэн и Картман стоят на другой стороне пруда, сгорбившись и глядя друг на друга с серьёзными улыбками. Баттерс стоял в стороне, наблюдая за ними.       — Выглядит так, как будто они сейчас… — начинаю я, но затем вижу Баттерс взмахивает рукой и кричит:       — Вперёд!       Они тут же мчатся вперёд; Картман покачивается, а Стэн немного спотыкается, но каждый из них старается изо всех сил, наращивая скорость.       — Вперёд, Стэн! — кричу я, сложив ладони у рта, как мегафон. Кенни засунул пальцы в рот и издал оглушительный свист, хотя я сомневаюсь, что он за кого-либо болел.       Приближаясь друг к другу, они продолжают буравить друг друга взглядами. Стэн мчится прямо ко мне, и, похоже, не собирается сворачивать.       — Не помню, как останавливаться! — кричит, заставив Картмана засмеяться. Стэн хватает меня за руку, когда пролетает мимо, но из-за его безумной скорости мы лишь немного покружились. Стэн теряет хватку, и мы улетаем в разные стороны: он падает задницей на лёд, а я улетаю в снег.       Я медленно открываю глаза и не вижу ничего, кроме вершин деревьев на фоне безоблачного голубого неба. Вдалеке Кенни присоединяется к Картману, и их смех сливается в гармонии.       … А потом я слышу Стэна; его голос, как арфа, превращается в смех. Не сдерживаю улыбку и смеюсь вместе с ними; я смеюсь так сильно, что, кажется, живот вот-вот разорвёт. Но я никогда в жизни не был счастливее.       В груди зарождается боль; она льётся на меня, как тёплый яд, поглощая мою душу, как чума. Я задыхаюсь, и смех умирает у меня горле, плавясь в рыданиях. Я начинаю истерично плакать.       Его смех означает, что он поправляется; это означает, что он отпускает боль, и я понимаю, что Кенни прав. Теперь, когда Стэн отпустил Венди, я должен отпустить его.       Но я не знаю как.