это же просто игра, верно?

Иван в растерянности: Дэниэль то холоден и отталкивает, то настолько заинтересован, что первым делает шаг навстречу. Честно, Иванов уже успевает пожалеть три тысячи раз, что вообще предложил этот спор, потому что медленно, но верно это перестало быть весело. Дэн запал ему в душу, без прикрас и всякой сопливой херни, — оставьте её для других, — он, правда, поселился где-то меж рёбер Ивана, мешая вдохнуть свободно, украв у него сон и мысли о другом, заполнил собой всё. И если Ивану было не весело, то Скорп с Альбусом веселились от души. На самом деле, веселился больше Ал, Скорпиусу было не до этого. Ему вообще мало до чего было дело, когда всё его время уходило на учёбу и освоение каких-нибудь новых суперважных навыков. Ко всему прочему, он, может, и был той ещё сукой (дело в генах, конечно же), но прекрасно понимал состояние Иванова и не мог над этим смеяться. — Ну? — в среду Скорпиус поджидал его в комнате, вальяжно развалившись на чужой постели, словно на собственной. — Ты какого тут делаешь? — Иван был удивлён появлением друга в своей комнате, особенно одного, без Альбуса. — Пришёл поговорить, — Скорп махнул рукой на свободную часть кровати, предлагая сесть. — Ээм, хорошо. О чём ты собираешься говорить? — Иванов опасливо поглядел на предложенное место, но всё же сел, ожидая очередную порцию порицаний за собственную ленивость и получасовую речь о том, как важно учиться, чтобы не позорить факультет. Скорпиусу, в общем-то, было плевать, кто и что там позорит, но это был его друг, поэтому периодически промывал мозги. Да и не только ему. — Не притворяйся идиотом, Иванов, — закатил глаза Малфой и сел на постели, пристально вглядываясь в лицо друга. — Мне глубоко плевать на ваш идиотский спор, но скажи мне вот что: как сильно ты запал? — они ещё об этом не говорили, они вообще мало разговаривали о чувствах. Альбус думал, что Иван такой хмурной и загруженный ходит из-за того, что у него никак не получается выиграть спор, но Скорпиус-то знал, всегда знал. Потому что сам последние года два ходил такой же, пусть никто этого и не замечал под маской холодной, леденящей кровь самовлюблённостью. — Я не., — Скорп покачал головой и посмотрел своим тем-самым-взглядом, от которого становилось не по себе. Этот взгляд означал, что пора прекращать врать, потому что Малфой уже знал всю правду, — сильнее, чем обычно. То есть, запал, да. Первый раз, — Иванов обречённо опустил голову, прячась под завесой длинных волос и тяжело-тяжело вздохнул. Все его мысли были заняты одним ним, его хрупкими плечами, острыми коленками и этим надменным взглядом. — Так какого чёрта ты так тупишь? Или от любви совсем поплыл? — Скорпиус усмехнулся тогда очень горько, не насмешливо, а наоборот — сочувственно, потому что ему никто этого не сказал в своё время. — Сделай уже что-нибудь большее, чем «о, Дэниэль, я готов петь тебе серенады, но смотри, какой я мерзкий говнюк». — Я так не делаю! — выпалил Иван, подняв злой взгляд на друга. — И вообще, ты когда ему признался? Сколько у тебя ушло на это? Год? Два? — у Иванова внутри галактики взрывались, и в голове не помещалось всё, что он чувствовал. Оно рвалось наружу и рвалось в самой некрасивой её форме — агрессии. — Именно потому что я сделал это только через два года, я сейчас здесь, — холодно ответил блондин, вновь покачав головой. Он уже не смотрел своим фирменным взглядом. Сейчас его глаза выражали сочувствие настолько, насколько Малфой был в состоянии его выражать. И вообще весь парень выглядел, как наставник, который пришёл направить на путь истинный. — И что ты предлагаешь? Пойти и сказать ему, что я люблю его? Что не могу ни о чём другом думать, потому что в голове у меня один он? — Иван уже вовсю мерил шагами комнату, сложив руки за спиной. Он повернулся к другу и очень отчаянно воскликнул: — Что ты мне, блять, предлагаешь, Скорп? — Да хотя бы это и скажи. Но для начала перестань вести себя, как мудак, и прояви ему хоть каплю уважения, без своей общеизвестной стервозности, — Скорпиуса веселила, совсем немного, вся эта ситуация. А ещё у него в голове был образ Альбуса, который очень будет удивлён сложившейся ситуации. — Тебе ли о стервозности моей говорить? — Иванов усмехнулся, сел обратно на край кровати и, уперевшись локтями в колени, схватился за голову, — ты ведь знаешь, что я не могу. Знаешь очень хорошо. — Если ты хочешь его — сможешь, — с этими словами Малфой поднялся на ноги и направился к выходу. Ему предстояло найти Альбуса, они договорились вместе сделать Заклинания. — Очень дельный совет, Скорпиус, просто лучший. Спасибо, — саркастично поблагодарил парень, повернувшись вслед уходящего друга. — Прекрати вести себя как ребёнок, никто не будет решать твои проблемы за тебя. Возьми себя уже в руки и поступи хоть раз правильно, — тон Малфоя был ледяным, а слова резали похуже ножа, выкручивали сильнее Круцио, и шрамы от этого нельзя было залечить никаким хитрым зельем, что в больничном крыле находились. Скорпиус ушёл, оставив Иванова разбираться со своим дерьмом в одиночестве. В одиночестве он, конечно, пробыл не долго, потому что потом вернулись все остальные, и вскоре находиться в комнате стало невыносимо. Дэниэлю приходилось всё это время не легче, на самом деле. При всей своей расчётливости и благоразумии, он умудрился оступиться. На третьей неделе их увлекательной игры он стал замечать, насколько Иван интересен. Уже не как подопытный зверёк, за чьим поведением интересно наблюдать, а как человек, живой и настоящий. Через несколько дней после своего открытия он заметил, какие у того красивые черты лица, особенно когда он говорит о чём-то захватывающем или хотя бы интересном для него. Дэн изо всех сил старался игнорировать навязчивую идею в своей голове, но получалось из рук вон плохо. Первый раз, на самом деле. С Эндрю всё было по-другому тогда. С Эндрю было в омут с головой с первых секунд, от него голова кружилась и колени подгибались, от него с ума сходилось влёгкую. А потом от него было очень больно. Больнее, чем получить битой для квиддича и больнее, чем попасть под действие проклятья. А ещё после этого было долго и мучительно восстанавливаться, собирать себя по кускам и заставлять жить, как будто ни черта не произошло. Да он и не смог до конца. Хотя с Ивановым всё было не так, Дэн впервые за долгое время чувствовал себя в порядке. Людей лечат люди, Дэн убедился в этом точно. И, наверное, этим оправдывал свою тягу к этому парню. Он знал, что в конце это снова будет больно, но уже ничего не мог с этим поделать. Ироничнее всего, думал Дэниэль, это то, что парень, который был способен залечить его раны или хотя бы заставить их не ныть так часто, просто с ним играл. Признавать это уже априори было больно, но ненадолго забыться ведь можно? К тому же, если продлится это недолго, Дэн не успеет сильно привязаться, и когда всё закончится, будет всё равно легче, чем после Эндрю. Он, конечно, врал себе, но если ведь верить, значит сбудется? Иванов находит его в библиотеке между аккуратных рядов книг. Дэниэль сидит за столом и что-то очень увлечённо изучает, погружённый во всё это полностью. Ивану очень не хочется нарушать его покой, поэтому он стоит у самого начала прохода, прислонившись плечом к стеллажу, и жадно впитывает образ. Он думает, что способен простоять так хоть всю жизнь, лишь бы наслаждаться тем, как прекрасен его этот мальчишка. — Я тебе не фантастическая тварь, чтобы так меня разглядывать. Что-то хотел? — Дэн поворачивается к нему очень резко, от чего Иван на секунду даже теряется, не в состоянии что-то ответить. Он кашляет, прочищая горло и всё ещё продолжая таращиться (наблюдать, восхищаться, мысленно возводить алтарь). — Да. Я много чего хотел бы, ты же знаешь, — он берёт себя в руки и подмигивает, отвечая. В голове в этот момент слова Скорпиуса набатом, напоминающие о том, что пора перестать быть стервозным, но может ли он что-то поделать со своей сущностью? Только ради парня напротив. — Ладно-ладно, — поймав на себе раздражённый взгляд, Иван в примирительном жесте вскидывает руки вверх и делает пару осторожных шагов вперёд, — я хотел узнать, не хочешь ли ты прогуляться? — Ого, мистер Иванов снизошёл до того, чтобы спросить о моих желаниях? — саркастично замечает Дэн, закрывая книгу, которая была так интересна ему минуту назад. Он закидывает сумку на плечо и встаёт с места под удивлённый взгляд Иванова. — Куда пойдём? — Предлагаю пройтись до озера, на улице сегодня слишком хорошая погода, чтобы торчать в помещении, — сказать, что Ваня удивлён лёгкому согласию парня — ничего не сказать, потому он и молчит, никак не комментируя это. Ему бы только сил набраться, чтобы заговорить, не потеряв при этом сознание. Иванов чувствовал себя девчонкой, которая первый раз влюбилась и у неё коленки дрожат от нахождения вблизи объекта своей симпатии. Наверное, в какой-то степени это было и так. Но он никогда не был таким, а принять в себе неожиданно открывшееся умение чувствовать было сложно. Они сидят на прохладной земле, не успевшей нагреться от весеннего солнца, и молчат. Это нормально в их общении — молчать, но при этом очень громко думать. Они кратко обсудили произошедшее за день, пока шли сюда, и теперь им осталось лишь сидеть и ждать, пока один из них не сдастся. Первый устаёт от этой немой борьбы Дэн: — В этом и был весь твой замысел? — он хмурит брови, от чего выглядит ещё красивее, чем обычно, и смотрит на Ивана с вызовом. Как будто он знает что-то, чего сам Иванов ещё не понимает или не хочет признавать. — Я предложил прогуляться, в этом был мой замысел. Чего ты хочешь, Дэнни? — Иван один его так называет, это уж точно. И от такого обращение у гриффиндорца внутри что-то щемит, а воздух из груди магическим образом исчезает. — Тебя. А что я должен хотеть? — Дэниэль ощутимо теряется и первым отводит взгляд. Они ведут себя одинаково, но один не замечает этого в поведении другого, и в этом вся их незамысловатая проблема. — Отвечать вопросом на вопрос очень по-взрослому, да, — Иванов саркастично усмехается и убирает прядь волос с лица, которая так и норовит вылезти обратно из-за ветра. — Ещё взрослее вести себя, как придурок, — парирует парень, мотнув головой. Когда он злится, Иван заметил это на третий раз, Дэн всегда мотает головой, а потом касается собственного предплечья, как будто успокаивая. Слизеринцу нравится подмечать такие мелочи. Он протягивает руку быстрее, чем успевает об этом подумать, и касается предплечья Дэниэля за секунду до того, как тот делает это. — Я придурок, идиот, морально-отбитый имбецил и прочие описывающие меня слова, которые у тебя никогда не получится произнести хотя бы с каплей ненависти, — Иванов придвигается на сантиметр ближе, потом ещё на один. Он сокращает расстояние, заставляя Дэна затаить дыхание. — А ты невыносим, и именно это делает тебя таким прекрасным, — он подаётся вперёд и наконец целует гриффиндорца. У Дэниэля в голове проносятся тысячи мыслей и все они в конечном счёте сводятся к мягким губам Вани, немного припухшим от постоянных покусываний, но не потерявших своей нежности. Дэниэль отдаётся в плен без борьбы, складывает оружие у ног парня, а рядом роняет и собственную напускную надменность. — Теперь можешь забрать свои двадцать галлеонов, — Дэн отстраняется и словами отвешивает больную пощёчину, растворяя все ощущения от поцелуя Иванова в токсичных отходах, сравняв всё это с землёй и опустив его с небес. — Не нужны мне они, — растерянно отвечает Иванов, всё ещё не убирая руки с предплечья парня. Он смотрит на него загнанно, удивлённо, но абсолютно искренне. Он мысленно взвешивает все «за» и «против», переламывает весь свой характер пополам и делит на сотню, оставляя от него лишь малость, потому что ничего от него прежнего не существует. — Мне ты нужен, — и Дэнни ему почему-то верит. И Иванов ещё не раз повторит это. Нужен очень. Потому что только в Дэниэля так, до больных бабочек внутри и подкашивающихся ног, если утрировать. И он сделает всё, чтобы доказать это, потому что собственное имя с милым акцентом звучит очень сексуально и ласково, потому что ни от кого другого слушать его не хочется. Да потому что нужен, что тут ещё сказать можно.