Проект

Комната будто замерла. Даже лампа над столом перестала гудеть. Только сердце Джиен стучало так громко, что, казалось, проверяющая вернётся и услышит его через стену. Чон Хосок сидел на её узкой кровати, всё ещё в той же серой худи, в которой приехал. Его рука — та самая, на которую она только что положила ладонь «не туда» — лежала на колене, пальцы слегка дрожали. Он смотрел вниз, на свои джинсы, и медленно выдыхал, словно боялся, что если вдохнёт глубже, то всё разлетится. — Джиен… — голос тихий, почти шёпот. — Кажется, у меня уже ничего не болит. Она хотела засмеяться. Хотела сказать «дурак, перестань», как всегда говорила, когда он начинал дурачиться. Но горло сжалось. Потому что в его глазах не было шутки. Там было то же самое, что она сама чувствовала уже полгода: страх, что если сейчас сказать правду, то дружба умрёт прямо здесь, на этом старом скрипучем диване. Джиен убрала руку. Медленно. Как будто это могло отменить то, что уже случилось. — Ты… ты серьёзно? — голос предательски дрогнул. Чон поднял взгляд. Его глаза — тёплые, всегда чуть прищуренные от постоянной боли — теперь были ясными. Слишком ясными. — Я приехал не потому, что мне скучно. И не потому, что ты попросила помочь с проектом. Я приехал, потому что… — он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Потому что когда мне больно, я думаю только о тебе. А когда не больно… тоже только о тебе. Тишина стала ещё тяжелее. Джиен почувствовала, как щёки горят. Она встала, сделала шаг к окну, будто там, за занавеской, был воздух. Но за окном был только тёмный двор интерната и фонарь, который мигал, как её собственные мысли. — Оппа… мы же друзья. Лучшие. С шести лет. Ты… ты мой единственный человек. — Я знаю. — Он тоже встал. Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. — И я не хочу это ломать. Но сегодня… я понял, что уже сломано. Давно. Он подошёл ближе. Не касаясь. Просто стоял в полуметре, и от него пахло попкорном, его любимым одеколоном и чем-то ещё — лекарствами, которые он глотал горстями. — Джи… если тебе страшно — скажи. Я уйду прямо сейчас. Через тот же чёрный ход. И мы будем делать вид, что ничего не было. Как раньше. Она повернулась. В глазах стояли слёзы, которые она ненавидела. — А если я не хочу, чтобы ты уходил? Чон выдохнул — коротко, резко. Как будто ему снова стало больно, только теперь совсем в другом месте. Он осторожно взял её за запястье. Не сжимая. Просто держал. — Тогда… тогда давай попробуем. Я не хочу тебя потерять. Ни как друга. Ни как… — он не договорил. Просто посмотрел на неё так, что у Джиен подкосились колени. В этот момент в коридоре послышались шаги. Проверяющая. Или просто кто-то из девочек. Но оба замерли, как будто это уже конец света. Чон отпустил её руку. Отступил на шаг. — Я останусь до утра. Под кроватью, если надо. Только… не прогоняй меня сейчас. Пожалуйста. Джиен кивнула. Молча. Потому что если откроет рот — заплачет. Она вытащила из шкафа старое одеяло, то самое, в которое всегда заворачивалась по вечерам. Разложила на полу у стены — самое тёмное место. — Ложись. Я погашу свет через пять минут. Чон лёг. Длинный, неуклюжий в этой маленькой комнате. Согнул колени, чтобы поместиться. Посмотрел на неё снизу вверх. — Джиен. — Мм? — Спасибо. За то, что не сказала «давай останемся друзьями». Она выключила свет. Комната погрузилась в синеватый сумрак от уличного фонаря. — Спокойной ночи, оппа. — Спокойной ночи… моя девочка. Последние слова он сказал так тихо, что она почти не услышала. Но услышала. И внутри всё перевернулось. Джиен легла на кровать, повернулась лицом к стене и крепко зажмурилась. Завтра будет сложно. Завтра придётся объяснять, почему друг всё ещё здесь. Завтра, возможно, придётся врать проверяющей. Завтра его боль вернётся — она всегда возвращается. Но сегодня… сегодня у него ничего не болело. И это было страшнее всего.