Десять лун средних размеров

       Третью луну иногда называли голубой и много чего добавляли при этом, в основном неприличного. Но она вообще-то не голубая, а бирюзовая. Веселого сине-зеленого оттенка некоторых тропических морей и некоторых тропических птиц. Например, бирюзовых клуш. А круглой формой (ну не было у нее других фаз, кроме полнолуния) она походила на яйцо бирюзовой клуши. Наверно. Бирюзовая клуша не знала, какого цвета у нее яйца. Она жила на птицефабрике, впритык к товаркам, и видела только лотки с водой и едой перед клювом да яркие квохчущие ряды таких же клуш по другую сторону прохода. И назад не обернешься, чтобы посмотреть, какого же цвета у нее яйца и куда они исчезают сразу, как снесешь их. От крайних клуш на стеллаже шли слухи, что яйца собирают в лотки и увозят в ресторан, где из них делают дорогущие бирюзовые яичницы. Только как узнать, правда ли это? В таком гвалте любой разговор превращается в игру в глухие телефончики. Может, на самом деле крайние клуши говорили, что им дует из дверей цеха? Вот соседки постоянно кудахтали о том, как же им повезло: не надо отсиживать лапы на яйцах, бегать по холодной и мокрой природе за червяками, а потом отдавать прожорливым цыплятам всю еду, или терпеть грубых петухов. Клуша помалкивала. Ей было стыдно признаться, что она не прочь высидеть косой десяток яиц, а потом наловить птенчикам зерна и гусениц. А ночью на ветке дикого дерева забраться под теплый бок большому дикому петуху. Соседские бока и так рядом, но зачем они, когда в цеху и так не холодно? Но однажды ночью, когда лампы меркнут, клуша проснулась от неясного беспокойства. На полу прохода нарисовался голубоватый квадрат света от потолочного окна. Две тени по бокам зрения спросили, не хочет ли она повысиживать яйца. От волнения она забыла, как сказать «да» вслух, и только закивала изо всех сил. Тут же прутья ее ячейки исчезли, и клуша поплыла по воздуху к пятну, и вверх по лучу, и стекло окна тоже исчезло, а луч, оказывается, шел от бирюзового шарика в небе. Яйцо! Маленькое, аккуратное, в крапинку… Именно такими она их и представляла. Неведомые руки несли птицу все выше, яйцо росло, и вот уже бирюзовый круг занял полнеба, и пятна оказались ямками, выбоинами, кратерами… Ну и огромное! Больше клуши в десять, нет, в сто раз, нет, она и числа-то такого не знала. Словно все отобранные у нее яйца слились в одну мечту всей жизни. «Вот, высиживай», — сказали ей отовсюду. «Береги как… в общем, береги», — вторили с другой стороны. Кто-то другой, поумнее, удивился бы, как такое возможно топографически, но клуше не до парадоксов. Могли бы и не заикаться про бдительность — это и так любая птица знает. Клуша замахала куцыми крыльями, чтобы спрыгнуть на матовую поверхность, там уселась в кратер и распушилась. Нельзя терять ни минуты, тут, в черноте, оказалось очень холодно, не то что на птицефабрике. Как бы не замерзло яичко-то, пока эти неизвестные ходили за наседкой. Она постучала тихонько клювом в пол тайным кодом, который знают все настоящие клуши — не бойся, малыш, мама рядом. Спустя некоторое время обнаружился один недостаток в целом прекрасной жизни. Никто не сыпал еду прямо под нос. Клуша терпела-терпела, но тут из-за круглого яичного бока показалось солнце, припекло немного, и она решилась покинуть свою ямку, чтобы склевать давно мозолившие глаза комок пыли, камешек, птичью косточку. А то лежат, понимаешь ли, на ее родном яйце, давят, царапают, засоряют. Там их, костей и камней, валялось еще много. Когда в желудке набралась приятная тяжесть, клуша стала искать нужный кратер — и вдруг замерла. Что-то щелкнуло в птичьем мозгу. Если здесь солнце, то холодная тень уползла в другое место, и яйцо теперь мерзнет с другой стороны?! Птица кинулась искать тень и нашла. Ужас, целых пол-яйца на морозе. Срочно залечь в ямку, распластаться, охватить крыльями побольше поверхности, которая в потемках казалась серой, а на самом деле бирюзовая, яркая — вся в клушу. В общем, хорошо работать наседкой, хоть и хлопотно. Поклевать мусора, погреться пару минут на солнце — и обратно на теневую сторону, высиживать. Один раз подлетела к яйцу какая-то железяка с буквами и цифрами на боку, но клуша заработала крыльями и ногами, допрыгнула до нее и пообломала ей усы и крылья. И на стеклянный глаз нагадила. Отогнала, в общем. Яйцо вело себя тихо, никто не вылуплялся. Клуша все прекрасно понимала. Разумеется, такую махину ей одной сколько лет греть! Вот и грела дальше, и настукивала колыбельные тихонько. А однажды объявилось чудо-юдо — на запах рыба, на вид ящер с крыльями, пятнистый, бело-оранжевый. Размером больше клуши и даже больше ее яйца. Да что там, одна его пасть больше их обоих! А в пасти зубов… Клуша завопила что есть мочи, распушилась вдвое и взяла разбег курсом в глаз чуду-юду. Не попала — сдуло дыханием нежданного гостя. Кинулась снова. «Ты совсем дура? — удивилось чудище, когда с четвертой попытки клуша клюнула его за коготь. — Это же не яйцо, а голый камень. Вон, кости предыдущих дур валяются. Лети на Землю — это вон тот пестрый шар, — там отложишь себе нормальное яйцо. Да хоть сто». Клуша рассердилась окончательно. Вспомнила все ругательства, что знали ее соседки по птицефабрике, понеслась снова в атаку и даже попала чуду-юду в ноздрю. Целиком. Чудище вычихнуло ее обратно и улетело подальше от этой малахольной. А клуша стала срочно чистить перья от его соплей, она должна быть сухой и чистой, она же наседка! Ишь чего придумал! Камень! Яйцо же большое, оно и должно быть твердым, с толстой скорлупой, чтобы не сломаться. Кости вокруг? Так это ей для пропитания. Подумаешь, птичьи, с клювами, цевками, килями — так они пористые, легче крошатся. Так и жила дальше, сколько — не считала, некогда. Вот только кости ломило иногда, и перья стали бледнеть. Это еще ладно, но когда перья еще и выпадать начали, клуша забеспокоилась. Как ей без пуха и пера греть яйцо? А тут еще в горле першит, кашлять тянет, а нельзя, чтобы птенчика не беспокоить. И однажды, ковыляя с солнечной стороны в тень, она споткнулась вдруг и растянулась клювом вперед. Совсем как некоторые другие птичьи скелетики. И сил встать никаких уж нет. Вот оно что… Ну правильно, яйцо же большое, его одной клуше не высидеть, нужно много птиц по очереди. Но пока смену не подвезли, надо вылеживать яйцо прямо тут. Клуша закашлялась, аж скорлупа задрожала. Ой, птенчика побеспокоила! «Спи, милый, расти дальше», — кое-как отстучала клуша. «Хрясь», — отозвалось яйцо. И разъехалось прямо перед носом наседки. И из трещины на нее вытаращился огромный синющий глаз. Моргнул. Клуша подмигнула ему, собралась с силами и встала. Надо же помочь разбить скорлупу. Ух ты, а споткнулась-то она, оказывается, о другую трещину! «Ко-ко-ко, осторожнее», — впервые она обратилась к птенцу вслух. Он ничего не сказал, но через секунду черепки бирюзовой скорлупы висели и летали вокруг в пустоте, а между ними, в лучах солнца, расправлялась птица, уже в полном оперении, да с большими крыльями, да с роскошным хвостом, и цвета синего-синего, как тропические моря, как сапфиры, индиго и метиленовый синий краситель, как тропические птицы. Нет, не бирюзовые клуши. «Ой», — подумала клуша, когда синие глазищи чудесной птицы уставились снова на нее. «Мама!» — пискнула синяя птица фальцетом. «Пчхи!» — чихнула клуша. Правильно сказано, значит. Синяя птица тут же бережно усадила ее себе в оперение на спине — теплое-теплое, мягкое-мягкое, и заявила, что они сейчас же отправляются к теплому синему морю, поправлять здоровье и есть фрукты. Земля была обращена к ним ночной стороной, темной в золотистую крапинку, и синяя птица полетела в другую сторону, к альфе Эридана. *** «Ты что, — спросил кто-то в темноте, оставшейся на месте бирюзовой луны, — повесил на орбиту настоящее яйцо?» «Не-а, камень брал, клянусь. Ополовинил запасы бирюзы на планете», — отозвался кто-то рядом. «И что тогда это было?» «А… ну, это… Ну, ты же знаешь, эти земные мамаши такие упрямые — если скажут яйцо, значит яйцо».