скальпель по корню

Equisétum palústre L. юра не позволял себе дуреть от этого запаха. оно как-то само собой дурелось, а ноги подгибались; главное, что крепкие волосатые мужицкие руки всегда вовремя могли поймать. андрей вёл себя глупо — кто угодно понимал, что в цветение с его типом растения необходимо было оставаться дома, но этот дебил обожал работать в такие дни, обожал действовать на нервы начальству, обожал командовать дежурными педиатрами, обожал доводить юрочку. юрочка злился, но поделать ничего не мог — он-то работал почти круглые сутки. трахаться в приёмном кабинете педиатра было даже хуже, чем трахаться в анатомичке (как в былые годы обучения) — повсюду были раскиданы эти уёбские детские игрушки, пару раз юра во время оргазма нажимал на куклу машу, которая радостно отвечала ему признанием в любви. смотря на внутренний диссонанс юры в вопросе выбора места для секса, андрей почти зло ухмылялся. всё же он был не от мира сего, вечно серьёзно-угашенный, спасибо мелким цветочкам. зеленовато-жёлтые листья на широченной груди доктора юру мимо ума сводили, запах был специфический, но до безумия приятный. зависимым дудь себя не считал, он даже не пил почти — только ебаный замай перекрыл все убеждения одним своим существованием, сука. рука скользила по пелёнке; из-за роста юра еле-еле вообще помещался на кушетке, одним чудом не валился на пол от грубых и широких движений. весь нескладный, вроде накачанный, но всё же как-то неправильно собранный, тощий, длинный, юра смотрелся на детской кушетке до умиления забавно. юра осознавал это, словно видел со стороны, и наслаждался происходящим. под замаем он смотрелся слишком нелепо, слишком жертвенно. жертва та в любом случае огрызалась как могла — словами, хлёсткими пощёчинами или укусами в сильную шею. юра нетерпеливо зубами оттягивал потную медицинскую рубашку замая в те редкие свободные моменты, когда у обоих не было работы. замай языком придавил намечающиеся после недавней ссоры побеги хвоща с внутренней стороны щёк юры, вскрикнувшего от боли ещё свежих ран — совсем недавно евстигнеев провёл операцию по удалению хвоща с гланд, потому что с таким колючим растением во рту и с таким истинным, как замай, жить было трудновато. андрей был достаточно осторожен, чтобы швы остались непотревоженными, но рот наполнился чужой кровью; оба возбуждённо выдохнули. — блять, замай, больно! — последовал резкий почти по-женски хлёсткий удар в крепкое плечо. юра оставался собой даже на детской кушетке, с мягкой игрушкой в руке и приличным таким членом в заднице. андрей усмехнулся — он-то отлично знал, что всё правильно, ровно так, как юра и любит, но тот не позволит себе простонать «да, да, ещё», не после стольких лет. марихуана осторожно и медленно отпускала, её дурманящий запах подёргивал нутро, но хриплый голос андрея возвращал к реальности. юра привстал, начал поправлять форму — пригладил волосы, натянул штаны, одёрнул рубаху, заметил чёрный волос замая на плече и сдул его. посмотрел в зеркало. — эй, зараза, тебе ещё возращаться в регистратуру, — замай коротко поцеловал юру в макушку, протянул влажное полотенце и предложение выходить вон; юра фыркнул, раздражённо потёр синяк на собственных рёбрах и выплюнул веточку хвоща в предусмотрительно протянутую руку замая, озлобленно зыркнув на педиатра. доктор хмыкнул и потянулся за одноразовыми перчатками — юра фыркнул ещё разок и послушно открыл рот (с этими врачами хер поспоришь). удерживая в одной руке горловой шпатель, замай другой осторожно раскрыл рот юры и осмотрел разбухшие гланды, а за ними и встревоженные побеги хвоща. выпустив почти профессиональный вздох усталости, андрей отложил шпатель в утиль и достал любимый пинцет из потайного кармана — подарок дудя на три года фитосвязи — осторожно убрал остатки растения, пока юра доверительно и терпеливо сидел перед ним с открытым ртом, как щенок. промыв всё мирамистином, замай всё же отправил юру работать дальше, но слал до конца дня мило-отвратные смс типа «норм?», «не блюёшь?» или «если блюёшь, подходи, прочистим» юра ненавидел растение, которое нашло пристанище в его горле; юра обожал андрея, в руках которого нашёл пристанище сам Matricāria chamomīlla L. — привет, ромашки! кидайте деньги! — сука, блять, как же всё заебало, — подавая на ощупь карту в окно регистрации, ворчал стёпа под ехидный смех юры. — чё угараешь? как будто у тебя ебучие ромашки вместо глаз. юра хотел тактично промолчать, но когда это вообще он тактично молчал? — потому что нечего было дрочить на несуществующего истинного, дружок, — юре было не понять, у юры был его замай долбанутый; дудя почти что каждую неделю его хахаль брал на ручки и сам вычищал этот хвощ из горла. степа карма не завидовал, хотя нет, блять, завидовал, и не надо врать — из-за своих огромных ромашек он в пятнадцать (как раз, когда все трахались и познавали свои растения) получил по зрению инвалидность второй степени. так ещё и сегодня не было его лечащего офтальмолога, к которому стёпа всегда ходил раз в месяц на общий осмотр, на замену поставили какого-то аспиранта обоссаного. — может, завтра будет? — карма не оставлял надежды всучить свои многострадальные глаза человеку с опытом, но сегодня (как, блядь, и обычно) всё было против него. — я не доверю свои глаза дилетанту, я серьёзно дудь фыркнул, но честно заглянул в экран, где высвечивалось расписание. и там чёрным по белому — отпуск у привычного стёпке врача. и отпуск долгий и беспощадный, вон, даже двух аспирантов приставили к участку. — неа, голубушка, иди к локимину, он нормальный врач, я тебе говорю, — юру смешила эта стёпина странная щепетильность и даже капризность в вопросе собственного здоровья при том, что мальчик вёл спорный образ жизни. — тебе в любом случае сначала к ване по записи, он хоть снимет такое активное цветение, а потом уже видно будет. стёпе каламбур вообще не зашёл, он в последние дни вообще ничего из-за ебучих ромашек нормально делать не мог — всё из рук падало, на учёбе был завал (и это с его-то условиями обучения), передвигаться самостоятельно было нереально. раздражённый фырк вырвался сам собой, контролировать эмоции не было сил. время шло, стёпа явно был на нервах, но позволил отвести себя в отделение фитопатологии на приём к доктору евстигнееву — он сдержанно улыбнулся славе, почувствовав, как тот перехватил его руку, позволил усадить себя в кресло и промыть основания побегов мирамистином, а затем неохотно повернулся на хриплый голос врача. — впервые такое вижу. полная потеря зрения из-за перекрытия растением, — ваня, видимо, покачал головой и начал что-то со скрипом строчить в медицинскую карту кармы. — что ж такого он натворил? или ты сам умудрился? — да просто был период какой-то супер одинокий, оно как-то само зацвело… — ситуация была хуже некуда; стёпа махнул рукой возле лица, чудом не задевая белые большие цветки. — просто быстрее уберите это. — слав, когда в последний раз было удаление? — так это…неделю назад вроде? потом через три дня проверялись, всё хорошо было, — славик наверняка пожимал плечами и поднимал руки в известном жесте «ну хз», корчив смешную рожицу, но стёпа, блядь, не мог на это посмотреть. сука, а это обычно было уморительно. карма не хотел выглядеть жалко, но оно получалось как-то само — мина была до жути грустная и измученная. стёпа сам себя практически поедом скушал за те два дня, что он не мог нормально видеть. эти тупые ромашки преследовали его с самого детства, он даже почти привык, что при улыбке они как-то по-особенному искрились жёлтым в лёгких морщинках вокруг глаз. возможно, иногда они казались ему симпатичными, да другие люди обращали внимание, делали комплименты. но, блядь, он просто хотел жить. нормальным человеком, зрячим, а не инвалидом, которому раз в неделю надо было вычищать эту дрянь из глазниц. — стёп, ты же сам понимаешь, нельзя их удалять так часто. у тебя прошлые швы ещё не зажили. я пока ничего не могу сделать, максимум троксевазин и обезболивающее. — бля, не, я к этой ебаной карлице не пойду, у них там розарий зацвёл, — как обычно сучился слава. — ну конечно же пойдёшь, а розарий, как ты сказал, сегодня на практике по другому направлению, а ты, — стёпа, до этого не особо следящий за разговором, встрепенулся, уловив, что обращаются к нему. — давай к офтальмологу. там сейчас хороший мальчик, специалист. он проверит, что там с глазами под ромашками твоими. если что, выпишет направление ко мне. перспектива карму не радовала совершенно, но других вариантов не было. слава взял его под руку, осторожно, как будто стёпа вот-вот умрёт, чем вызвал ещё один громкий раздражённый вздох. у кабинета славка громко постучал и открыл дверь, не дождавшись ответа, а на стёпку такая тоска напала, что было уже всё равно. его усадили в кресло, пока медбрат с аспирантом, словно где-то под водой, обсуждали ситуацию. у славки голос был знакомый, приятный и немного гнусавый, привычный. врач что-то рычал в ответ, пока стёпа сидел в офтальмологическом кресле, болтая ногами; прикрыл и так незрячие глаза. в кабинете было прохладно, от приоткрытого окна доносилась влага прошедшего дождя, жизнь — дерьмо, когда ты её не видишь, по крайней мере сейчас карма думал именно так. зато во времена, когда зрение уходило, стёпа больше внимания уделял различным запахам. вот ванваныч всегда пах терпко, у него был какой-то крутой и модный одеколон с нотками сандала и сажи, как раз для брутальных татуированных заведующих докторов, таких, которые обязательно на байках ездят. славка пах собой — родным человеческим запахом, мылом, застиранной медицинской курткой и немного потом. а этот молодой врач…он пах как-то особенно, грубой кожей, словно плётками и воском, ещё немного сушёными травами; карма дышал и не мог надышаться. он знал, что бывают такие люди, как андрейандреич — гоповатого вида мужик из педиатрии, который натурально пах травкой, и особо чувствительные люди (и юрка из регистратуры) дурели рядом с ним, когда он цвёл, но этот запах, доносящийся от доктора сейчас, был чем-то до жути приватным. за мыслями он не почувствовал, как медики приблизились к его креслу — славка громко фыркал, а врач всё ругался. — да я ж говорю, неоперабельно. мы его неделю назад резали, он не выдержит, — судя по интонации, слава закатил глаза после своей фразы, как бы усиливая эффект. — а я так не думаю, смотри, побеги тонкие, слабые; можно попробовать прижечь и всё, лазером там, или что у вас ещё стоит. — ты больной? чему вас только учат сейчас? ты его оставишь слепым на всю жизнь. — я его не оставлю, — с этими словами на подбородок навалилось тягучее тепло чужой руки — доктор уверенно уместил свою большую ладонь на лице у кармы. это чувствовалось странно из-за острых непонятных шипов или иголок на растении, которое располагалось на кистях врача. стёпа всхлипнул от боли в глазах и с удивлением осознал, что ромашки понемногу успокаивались, переставали бушевать; цветы больше не бились из глазниц. — я слепой, но я вижу тебя, чёрт, так крипово, — стёпа рассматривал грубоватое лицо аспиранта через щели между белыми лепестками; тот осторожно, но крепко держал его за подбородок и светил офтальмологическим фонариком в глаза. его растерянное лицо смешило, а думать обо всём остальном категорически не хотелось. приходы приходят по-разному Heterodanaea stenophylla (Kunze) C. Presl ванечка долго стоял перед дверью, пока славка его не заметил. объяснил он своё поведение тем, что оно как-то не стучалось, не нажималось, знаете ли, на звоночек; медбрат понимающе кивал и подталкивал в кабинет — пиздец, как ваня хотел провалиться под этаж, в педиатрию к доброму конопляному замаю, например. все эти порывы ему самому неведомы, создавать фитосвязь было откровенно рано; на сегодняшний день хватало обычных посещений раз в месяц (чтобы любимый папоротник не задушил его и не сломал все рёбра), но в больницу светло начал наведываться теперь по любому поводу. оправдания придумывались с трудом — учился он на лингвиста, особого интереса к медицине не имел, друзей в больнице тоже, с отцом близок не был. со славкой получилось смешно и случайно — ванечка прогуливался по отделению педиатрии, потому что только там (с андрейандреичем) чувствовал себя в безопасности (хотя юрочка и бесился), а слава заскочил по работе — забирал малыша, у которого садовая земляника выросла прямо на лбу, на процедуру. столкнулись, познакомились, поболтали. в этот момент от славы разило миронянычем, а ванечка отчаянно хотел поговорить со своим истинным ещё раз — не для того, чтобы что-то узнать или ослабить боль, нет; просто так. слава работал на ваню — ванечка на ваню дрочил. воспоминания были живы и ясны. так и подружились, взяв за основу общения свои больные отношения с истинными. тут уж всегда было что обсудить. по крайней мере после этого ваня перестал ловить странные подозрительные взгляды других медицинских работников; жить становилось проще. иногда он видел доктора евстигнеева в отделении — тот почти всегда был в зелёном растительном соке; ваня узнал, что отделения фитохирургии не существует и, по сути, все подобные проблемы скидывались на славу и ваню. доктор практически постоянно находился в своём кабинете — принимал пациентов, проводил операции и процедуры. ване хотелось видеть его чаще, но было откровенно ссыкотно из-за разницы в возрасте, статусе, мировоззрении, да вообще всего. было страшно, что доктор не воспримет ребёнка как своего партнёра, и ваня хотел доказать свою самостоятельность и взрослость полнейшим показным равнодушием. (и проваливал всё, что можно). доктор был идеален — как раз из тех, кого обычные люди видят в голливудских фильмах — обаятельный, красивый, стильный, крутой, господи, сексуальный. ванечка не видел себя рядом с ним. ванечка вообще никого рядом с собой не видел — сплошное одиночество, но папоротник обнимал крепко, путался в пальцах на руках, оплетал, словно кокон; не давал забыть о том, что доктор думает о нём каждый день после той неловкой встречи на приёме. что случилось после? никто не понял. ванечка сбежал, забыл карту, славка долго смеялся от радости (впервые за много-много дней), ваня пребывал в полнейшем шоке. и сейчас они стояли напротив, не знали, куда деть взбесившиеся растения, которые отчаянно тянулись друг к другу. ваня подошёл первый, слава подтолкнул ванечку ближе и вышел (и так супергерой, которого заслуживает этот дурдом). стояли и молчали, как дебилы. не всё сразу, не всё сразу, друзья. — я не знал, можно ли просто так, дядь, — светло отдышался и совершил попытку вернуться в своё стандартное состояние - пиздливого, но обаятельного паренька. ломало нехило так. — а в нашей больнице можно всё, что угодно, — доктор сжимает своими большими руками не истинного — ваню светло; он оглаживает больным взглядом не истинного — просто кого-то, кого хочется видеть рядом и в итоге узнать. тот не пытается выпутаться, он смотрит уверенно в ответ. и вы бы видели его глаза Maxillaria schunkeana на острых скулах отпечатался кусок последнего месячного отчёта, в усталых глазах отражались отблики проезжающих мимо больницы машин; на улице светало, в отделении фармакологии свет горел в одном единственном кабинете. сегодня на работе он поел дважды; вывернуло его трижды. острый металлический привкус говорил о повреждении горла изнутри, как будто душа скреблась наружу — на самом деле всего лишь внутренности за компанию с пищей. мирон только так умел — учился, сколько себя помнил, жаловался родителям на перепады настроения и странные голоса; годы шли, жалобы сожрали себя сами, мирон продолжил учёбу — медицинский, крест на личной жизни и возможности найти истинного — похер. пять лет на парах и экзамены на отлично на кафедре клинической фармакологии, ординатура, «ты никто», специалист, хороший специалист, кровь-пот-слёзы, заведующий фармакологическим отделением, преподаватель, врач, наставник, «ты никто» — зато теперь оно только в собственной голове. и впереди ничего нет. и раньше это было привычно, это было нормально — ничего не было, нет и не будет. без вечного запаха гибридных чайных роз на работе пустовато, пожалуй. он отлично заполнял внутреннюю пустоту мирона яновича, когда работа не спасала, а в голове были не любимые заученные формулы действующих веществ и дозировки с побочными действиями, а овёс. ебаный овёс, чёртов корм, злак, мятлик, нечто совершенно обыкновенное. у мирона от славиной обычности комплексы возвращаются со скоростью света, мирона от славиной обычности ведёт по пизде. уже второй год, что слава работал на ваню — который по счастливой, сука, случайности был лучшим другом мирона — всё шло по пизде. мирон отпустил мысль об истинном раньше, чем слава вообще узнал о том, кто это, но в его глазах было что-то такое…такое, что мирон никак не мог себе объяснить. когда телефонный звонок от вани раздался в шесть утра (начало рабочего дня), мирон даже не собирался ложиться спать, но трубку не взял. от кого: охра я надеюсь, ты поспал синтезированный со скуки аналог спидов имел забавное побочное действие — мирону становилось не всё равно, как дела у вани, ванечки, андрея, юры, глеба, всех других, славыславыславыславы. смс летит словно сама собой, мирон смотрит на телефон через минуту — как будто не он отправлял. кому: охра я поспал как у вас с ванечкой дела? больше не хотелось трахаться, орхидея отцвела. блядская пора, когда не ощущаешь в себе человека; когда кусаешь локти, чтобы не кусать чужие губы; когда насаживаешься до боли — прошла. а слава не прошёл, слава остался, блядь, ему законы цветения не писаны. слава заходит после того, как глеб на своих тонких ногах, на своих нежных вдохах и чувственности почти вылетает от мирона; слава приходит и рушит то, что было построено не для него, а вопреки. слава злится, его бесит чужой розовый запах на белом халате и чужие розовые засосы на белой коже, его бесит то, как фёдоров улыбается всем совершенно идентично, совсем одинаково, никого не выделяет. мирон знает всё. слава не знает ничего. от кого: охра кажется, налаживается спасибо, друг мирон выделяет, он оттачивает, доводит эту разницу между славой и другими до идеала, возводит в абсолют, сводит с ума. мирон сохраняет достаточно рассудка для того, чтобы работать, но недостаточно для тоски. идеально. кому: охра не за что, друг