Вместе

На следующий день Мин совершенно не ожидал, что у общежития его снова будет ждать Чимин. Он все так же весело поздоровался, игнорируя молчание друга и вместе с ним дошел до университета. Юнги откровенно дулся. Ему было неприятно то, что младший ведет себя так, будто ничего не случилось. Это еще раз доказывало то, что Чимин был не так прост. Он знатно умел таиться и лгать, если это было в его интересах. Это рушило шаблон старшего об его ангельском характере. Было невыносимо осознавать, что с Юнги Пак мог вести себя точно так же, то есть бессовестно врать ему и так же открыто смеяться. Но почему-то это, хоть и раздражало, но не отталкивало. Мин злился. Он был обижен. Ему хотелось схватить младшего за уши и заставить признаться или хотя бы взять свои слова обратно. Но в то же время он понимал, что сам многое не рассказывал другу. И именно ему, потому что остальные уже давно все знали. И эта мысль, что Чимин, так же как и он, Юнги, просто боится непонимания или стыдиться, немного охлаждала пыл. В конце дня Мин все же немного оттаял и уже кое-как, нехотя, отвечал на вечные восклицания младшего. Но играть в его игры он не станет, нет. Он просто дождется определенного момента и заставит его выложить все начистоту. Но планам старшего было не суждено сбыться. Наступила сессия. Все парни с головой ушли в подготовку. Даже Мину пришлось запереться у себя в комнате в общаге, портя своей скверной аурой настроение соседей и пересиливая свою лень. Репетиции сошли на нет, Чонгук готовился к своим экзаменам. И вот, через пот, кровь и слезы все было сдано. Все вздохнули с облегчением и стали выползать на улицу, проветривая огромные синяки под глазами. Чимин радовался сохраненной стипендии. Это было сейчас очень важно для него. Но и после экзаменов Юнги не появился в студии. Парни были так заняты празднованием успешно сданной сессии, что даже, кажется, не заметили отсутствия мрачной тучи в их обществе. Но Чимин заметил. Без хёна было все не то и не так. Его катастрофически не хватало. А еще было страшно. В голове пронеслась куча ужасных мыслей и сцен, навеянных неудачной попыткой старшего к суициду. Не выдержав этого давления, Пак раньше времени попрощался со всеми и вышел. Находится в шумной компании было сейчас невыносимо. Хотелось вновь бежать на ту злополучную набережную и обыскивать реку. Но парень понимал — друг так не поступит. Он обещал. «Я верю ему. Я же говорил, что он мне нужен. Он бы ни за что не попытался снова», — мысли были словно в лихорадке. Чимин вернулся в свою квартиру, застав соседа мирно отсыпающимся на диване. Парень попытался заснуть, но у него долго ничего не получалось. Он все время ворочался, пытаясь думать о чем-то хорошем. Не выходило. Наконец, когда Чимин уже провалился в дрему, около двух часов ночи его мобильный (пришлось купить новый после знакомства старого с местной речкой) не зазвонил, грозя разбудить не только обитателей квартиры, но и весь дом. Чимин сонно нашарил телефон и, щурясь, посмотрел на экран. Звонил Юнги. — Юнги-хён? — шепотом пробормотал еще не проснувшийся парень. — Прости что поздно, Чимин-а, — голос на той стороне трубки звучит обычно, но несколько хрипловато. — Я не хотел тебя разбудить, но подумал, что ты будешь волноваться. Со мной все в порядке. Я некоторое время не смогу приходить в студию, пока каникулы, мне нужно решить пару дел. Я скоро тебе все объясню. Ты не бросай занятия, хорошо? — Хорошо, — Чимин помолчал несколько секунд. — Я волновался, хён. На той стороне послышался смешок. — Я знаю. Спасибо. После этого звонка заснуть стало гораздо легче. На следующий день Пак, как и обещал, пошел на репетицию. Там он, улучив момент, отозвал лидера в сторонку. — Намджун-хён, Юнги-хён звонил. Он сказал, что не сможет некоторое время приходить, — не зная, как начать, заговорил младший. Он помнил, чем кончилось прошлое отлынивание от дел группы друга и очень не хотел повторения. Намджун внимательно посмотрел на него, затем ласково улыбнулся и потрепал младшего по волосам. — Я знаю. Он мне тоже звонил. Все будет хорошо, — сказал он и подтолкнул Чимина к их маленькому танцевальному пространству, давая понять, что обсуждать дальше тут нечего. Пак понял, что, в отличие от него, лидер прекрасно осведомлен о том, что происходит в жизни хёна. И от этого внутри зашевелился какой-то нехороший червячок, подтачивая нервы младшего. Но ему надо было тренироваться. Голос все время срывался, он все время ошибался в хореографии, надо было сосредоточиться именно на этом. Но сосредоточиться получается плохо, ибо одиноко. Вокруг кучка людей, уже почти ставших ему родными, но на душе пусто, а глаза все время шарят по сторонам. Чимин волнуется. На сердце неспокойно. Ему болезненно не хватает хёна. Его спины, облаченной в черную футболку, согнувшуюся в кресле над извечной тетрадью, грозившей в скором времени развалиться исписанными вдоль и поперек листами. Его худых бледных запястий, изредка порхающих на плечи младшего. Длинных пальцев, которые Юнги, будто сорока, увешивал всевозможными кольцами.Вкрадчивого прищура его хитрых темных глаз. В голове, будто издеваясь, проносятся совсем недавние воспоминания. Они тренируются, как и обычно. Точнее, Хосок решает устроить отдельно головомойку для отстающих, попрекая их постыдными ошибками, которые даже младшие не делают. Чимин рад бы присоединиться — он же новенький, ему как никому другому это нужно — но Хосок не позволяет. — Ты уже достаточно потрудился, иди и отдыхай. Пусть это будет наказанием тем, кто все время отлынивает. С тяжким вздохом Чимин садится поперек кресла так, чтобы был открытый вид на старших, и берет в руки предусмотрительно прихваченные с собой конспекты. Он читает и читает одну страницу, все никак не понимая сути. Строчки все время сбиваются, приходится снова перечитывать. — Воу-воу, полегче! — орет за его спиной Техен и плюхается рядом. Чимин уже настолько привык к подобному, что даже не переводит на него взгляда. Только настораживает — что могло отвлечь Кима от игр с Чонгуком? -Мммм? — непонимающе откликается он. — Хватит раздевать его глазами, здесь, между прочим, несовершеннолетние! — звенящим шепотом сообщает парень, садясь по-турецки на коврик рядом с креслом и умещая лицо на ладошках. — Ничего подобного! — заверяет его Чимин, все-таки не удержавшись и бросив взгляд на темную футболку, старательно выполняющую указания Хоби. Техен поймал его взгляд и растекся медовой улыбочкой. — Да брось ты. В этом нет ничего такого. — Конечно нет, потому что и «этого» нет! — А я говорю, что глупо бежать от самого себя. Мне-то ты соврешь, а с собой что делать будешь? — Переживу как-нибудь, — заверил его Пак и снова уткнулся в конспекты. Техен надулся. — Говорю тебе, ерунда все это. И заморочки твои — ерунда. Вообще, все это — ерунда. — Как интересно! Что же тогда не ерунда? — Чимин все еще не поднимает глаз. — То, как ты к нему относишься. И что ты чувствуешь. Это — не ерунда. — Спасибо, что просветил. Сеанс окончен? — Нет. Еще я могу тебе помочь. — Это как это? — Да как хочешь. Просто знай, что могу, — Чимин даже улыбнулся. Ему было очень приятно, хоть он это и старался скрыть. — К тому же, у Юнги давно никого нет. Хоби-хён очень болтлив, когда напьется. Вот тут уже лицо Чимина помрачнело: между бровей залегла складка, он скривился и внутренне поежился. — А вот так я точно не хочу. Просто ради забавы я не стану. Техен прищурился и, немного подумав, ухмыльнулся. — Хорошо, что ты это сказал. Да я в тебе и не сомневался. Рад, что ты не такой. — Не какой? — Не такой, как все. Ты странный, как и все мы. — Ну, спасибо! — Обращайся! Иначе мы бы и не подружились. — А мы подружились? — Естественно, ты ж мне лучший друг! — Техен вскочил на ноги, сверху вниз наблюдая за пропадающими в улыбке глазами парня. — А на счет Юнги-хёна, ты все же подумай — кто сказал, что это обязательно будет для него лишь развлечением? — прошептал он на ухо Паку и вернулся к уже успевшему надуться Чонгуку, которого хёны оставили, чтобы посекретничать друг с другом. Чимин понимает, что это — болезнь. И понимает, что он особенно не нужен. И не важен. Но иллюзия нравится ему. И в ней легче жить. Но в его мыслях уже давно нет понятий «неправильно», «стыдно», «отвратительно». Осталось только «страшно». И страшнее с каждым днем. А еще сильнее привязанность. Он чувствует, будто сердце разматывается, как клубок ниток и потихоньку тянется, привязываясь к знакомой фигуре. И это приятно. Потому что раньше были только самоненависть и отчаяние. И все внутри замерзло. Сейчас было горячо и больно, тягуче больно под ребрами. И это все равно было приятно. В этом была жизнь. Такая хрупкая и такая желанная. Через два дня Юнги снова звонит младшему (Чимин не решился этого сделать после ста попыток и часов просиживания перед телефоном). Он говорит, что хочет встретиться. — Ок. Я подойду к твоей общаге, — тут же с воодушевлением соглашается младший. В трубке недолго помолчали. — Нет, не к общаге, — и называет адрес. Чимин растерян и ему интересно. И еще это пугает, потому что он впервые останется с хёном наедине после того случая в аудитории. Но он все равно идет, потому что ноги будто сами ведут его, так на свет маяка плывут корабли. Дом, названный Юнги, представляет собой новостройку этажей в пятнадцать. Пак звонит по домофону и низкий голос (Чимин все еще мало верит в происходящее), впускает его. Лифт, кажется, утекает в бесконечность, сопровождая парня на седьмой этаж. Всего две квартиры на площадке. Дверь нужной уже открыта. Юнги встречает его, одетый непривычно уютно для Чимина — в домашние брюки и футболку. Его руки, обычно увешанные всевозможными браслетами и кольцами, сейчас кажутся откровенно голыми. Босые ноги отступают от двери, пропуская мальчишку. И это тоже странно. Юнги здоровается и ведет разувшегося друга за собой. За коридором слева — ванна и туалет. Сразу за ними закрытая дверь спальной. Прямо по коридору — кухня/зал. Кухонная гарнитура составляет отдельную зону, обеденного стола нет, только что-то вроде барной стойки. Затем — бурый кожаный диван, на котором красовались две подушки, напротив него — точно такой же, а между ними — журнальный столик, забросанный всякими бумагами. Слева от дивана — огромное окно, занавешенное темно-зелеными шторами. А дальше — пустая белая стена. Просто углы с парой запакованный коробок. Ни шкафов (скорее всего, все вещи были в закрытой спальне), ни телевизора. Ничего. Юнги говорит другу присаживаться на диван, сам направляется ставить чайник. Пока Чимин молча осматривается, он сгребает кипу бумаг со стола и сваливает ее на стоявшие в углу коробки. Вместо этого на столик опускается кружка с черным чаем и пачка крекеров. Пак нерешительно берет в руки свою чашку, грея ей окоченевшие руки и жалея об оставленной у входа куртке. Заметив озноб младшего, Юнги, отставив свой напиток, уходит в спальню и возвращается с пледом в руках, укутывая отнекивающегося младшего в него. — Прости, здесь плохо топят, а я как-то привык к холоду, так что не сразу заметил, — оправдывается он, склоняясь над младшим. Чимин тупо кивает, залипая на свесившуюся у него перед глазами подвеску-треугольник с шеи хёна. Юнги возвращается на свое место, берет кофе в руки, кладет ногу на ногу, шмыгает носом. Смотрит в стену. Потом на Чимина. Потом опять в стену. Снова шмыгает носом. Тяжело вздыхает. Пак пытается согреться и терпеливо ждет. Он понимает — сейчас что-то будет. Что-то важное. И хён просто не знает, как начать, поэтому не торопит. Он поджимает под себя ноги, жалея о том, что не надел носки потеплее, более плотно кутается в шерсть, прижимает к себе кружку. Здесь хорошо. Просторно, пусто, незаконченно, но именно это нравится. Ничего лишнего. — Чимин-а, — наконец, громко провозглашает Мин. — Ты помнишь, что я обещал тебе рассказать, из-за чего тогда?.. Младший нервно передергивает плечами, давая понять — он помнит, не нужно об этом. Юнги кивает и все все еще неуверенно продолжает. — Я не знаю, удобное ли сейчас время. К тому же, у тебя сейчас явно имеются и свои проблемы, — старший вкрадчиво взглянул в глаза Чимина. Тот бы не вынес этого взгляда, поэтому просто сфокусировал все свое внимание на чашке. — Все в порядке, я хочу тебя выслушать. — Тогда, ладно, — Юнги отворачивается, будто бы желая увидеть что-то в наглухо закрытом окне. — У меня умер отец, — выдает он. Чимин остолбенел. К такой новости он был, мягко говоря, не готов. — Я… Я не знаю, что сказать, я соболезную тебе, — Чимин замолкает, когда Юнги предупредительно машет руками. — Нет, ничего. Со мной все в порядке. Он умер полгода назад. Я узнал только сейчас, адвокат сообщил, что я имею право вступить в наследование. Это теперь, — Юнги обвел взглядом окружающее пространство, — моя квартира. Чимин сглотнул, боясь потревожить друга. Он хотел услышать дальше. Мин опустил глаза и закусил нижнюю губу, затем решительно встретился взглядом с младшим. — Мне очень трудно рассказывать это именного ТЕБЕ. Не знаю, что со мной. Но я чувствую, что должен поделиться. Все остальные… Они знают. Это было бы нечестно, — Юнги запинается, пытаясь выразить невыразимое в нескольких словах. — Продолжай. — Придется идти издалека… Моя мать в восемнадцать лет ушла из дома. Ушла за откровенно старшим мужчиной — ему было 32. Он был женат. Он снял ей квартиру и там встречался с ней время от времени. Он спал с ней в свое удовольствие ночами, а на утро возвращался к жене. Но она быстро залетела. Тот сначала обрадовался, со своей женушкой детей заиметь у него не получалось. Но лишь только я родился — он слинял в туман. Не знаю, что именно его не устраивало. Я так понял, мать надоела ему, как и ночные крики ребенка. Или он нашел себе любовницу помоложе и посимпатичнее. Но он ушел, матери было трудно. Пока мне не исполнилось три — она держалась. Потом запила, буквально все тонуло в пустых бутылках, как сейчас помню. И кричала все время: «Ты, ублюдочное отродье, весь в отца», — при этих словах Мин усмехнулся. Чимин нервно сглотнул. В чашке уже не осталось ничего, но он боялся опустить ее на стол, таким бледным и будто бы стеклянным виделось сейчас лицо Юнги. Казалось, малейший звук — и он рассыплется мелкими крупинками. — Она часто поднимала руку, за дело и просто так. Чаще, конечно, ни за что, потому что зашуганному ребенку было страшно двигаться с места в принципе, не то чтобы шкодить. И вечные бутылки. И толпы незнакомых мужиков. Они сменялись один за другим, как на конвейере, и все были страшные, огромные, с горящими глазами, похожие на ночных чудовищ. Мама была красавицей. Я видел на фото. Но не тогда. Тогда она пугала меня. Она меня ненавидела, я точно знаю это, — Юнги отвел взгляд, — за то, что был точной копией отца, предавшего ее, за то, что я своим существованием сломал ей жизнь. И она вымещала на мне все это. Я не знаю, почему, не знаю, как, но, когда мне исполнилось шесть, обо мне узнала семья брата отца. Зачем он им обо мне сказал? Ума не приложу. Но они пожалели меня. Нет, не так. Было позором то, что ребенок их семьи был брошен. И меня забрали. Я плохо помню этот день, — взгляд Юнги вперился в пространство. — Лишь только то, что я звал мать (да, она была плохой матерью, но я любил ее очень сильно), но она даже не обернулась. Я так нуждался в том, чтобы быть нужным хоть кому-нибудь, но даже люди, впоследствии взявшие надо мной опеку, не пожелали просто дать мне руку. Я знаю, что им было в сущности плевать. Дядя и тетя исполняли свой долг, опекая меня. Они все дали мне — кормили, одевали, учили. Но не любили ни на сотую долю процента так, как любили своих детей. С возрастом я становился все угрюмее, в 11 классе познакомился с Намджуном. И нас понесло по ночной жизни — мы писали, как сумасшедшие и выступали — в переходах, в кабаках и клубах, на улице, где придется. Мне кричали, что я такой же пропащий человек, как и мать. И уйду на дно за ней. Что ничего из себя не стою и не представляю. И, как только мне исполнилось восемнадцать, меня попросили уйти. Я был рад, что освободился. Теперь уж точно можно было не сдерживать себя. «Если надо будет — умру, как собака!» — так я тогда думал. В университете было намного проще. Никому до тебя нет никакого дела в открытую, никто не притворяется, что заботится о тебе, никто не пилит тебя и не обвиняет, никто тебя не знает. Здесь на нашем пути и повстречался Хосок, развлекающий на ночных студенческих тусовках честной народ. Джин не заставил себя долго ждать. В одно из ночных гуляний мы наткнулись на него, игравшего в парке. Он, правда, сначала весьма нелестно отозвался о нас, но зато потом даже предоставил на изувечивание свою квартиру. Было шумно тогда, и голова кружилась от происходящего. Были ночные выступления и чем в нас только не бросали… И как только не оскорбляли. Бывало, группы, уже облюбовавшие те места, куда мы приходили, устраивали нам прекрасные кулачные бои. Помню, как мы работали то здесь, то там, чтобы собрать денег и забабахать студию. И все равно ничего не получалось, все было напрасно. Я чувствовал, что меня затягивает. «Я ничего не стою. Я сдохну в канаве», — все, что всплывало тогда в башке. И казалось, что все и всё вокруг кричит о том же. «Бездарности!» «Уроды!» «О чем только думают ваши родители?» «Лучше бы делом занялись, чем тратить свое время на ерунду!» «Лузеры, у вас ничего не выходит и никогда не выйдет, потому что это невозможно!» Я был тогда уже в конце второго курса. Оставалось совсем немного до нашей с тобой встречи, — Юнги вымученно улыбнулся. — А летом ОН нашел меня. Чонгук. И тогда все стало совсем хреново. Мин наклонился, и, сцепив руки в замок, положил локти на колени. — Он намеренно искал меня. Сказал, хотел познакомиться со старшим братом. Да только не брат он мне. Мать просохла через пару лет, как меня забрали. Обрадовалась отсутствию такой ноши. И снова расцвела. И вышла замуж за вдовца с ребенком. И, я слышал, как Чон говорил это, стала для него прекрасной матерью. Юнги тяжело выдохнул и опустил голову. Когда он вновь мог говорить, его глаза блестели, но слез в них не было. — Я знаю, что он ни в чем не виноват. Точнее, я понимаю это сейчас. Но тогда я был зол и обижен на весь мир. Он ходил тенью за мной, извинялся за что-то, знаю, ему было совестно за то, что у меня, родного сына — нет совершенно ничего, а он обласкан и окружен любовью и заботой. И от осознания всего этого становилось еще хреновее. Она вышла замуж! Она стала прекрасной матерью! А я? Бля, у тебя был собственный, родной ребенок, почему ты не могла так любить меня? — голос Юнги сорвался на крик. — Я был никому не нужен в этом мире. На группу не обращали внимания, сколько бы ночей я не спал, мы были всем отвратительны. Я был отвратителен сам себе. Я пришел сюда без ничего и так ничего и не нажил. Вокруг не было никого (я даже не замечал друзей), кому я был бы действительно важен. И даже ты, друг, внезапно появившийся в моей жизни, меня тогда не переубедил. Я чувствовал такую вселенскую пустоту внутри… Я просто дальше бы все это не вынес. Но я рад, что ты спас меня, — наконец, сбивчиво закончил он и поднял глаза на Чимина и тут же пожалел об этом. Парень плакал, просто заливался слезами. Он дрожащими руками опустил кружку на стол, все-таки завалив ее набок и попытался краями пледа вытереть слезы. Юнги рывком встал и опустился на диван рядом с другом. Он притянул к себе его лицо и заставил посмотреть в свои глаза, утирая большими пальцами горячие капли. — Ну что ты, не плачь, я рассказал тебе все это не для того, чтобы ты жалел меня, — не зная, как еще успокоить младшего, проговорил он. Чимин всхлипнул и закрыл глаза, ставшие смешными щелочками. — А твой отец? Как он умер? — всхлипнул тот. — Я не знал об этом. Я даже не знал, где он. Говорят, что он давно болел. Его жена похоронила его, ничего мне не сказав. Только вступив в наследство, я узнал об его смерти. Видишь, теперь у меня есть собственное жилье. Мебель я, правда, продал по большей части. Боюсь, что она мне будет напоминать о нем. А почти все деньги я отдал семье дяди. В конце концов, должен же я был проявить себя, как примерный сын? Правда, немного все же пришлось оставить, потому что нам это понадобиться для студии, — Мин говорил и говорил, пытаясь перевести мысли младшего в другое русло, чтобы унять наконец непрекращающиеся потоки. Но парень все никак не унимался. Перехватив ладони старшего своими, он поочередно поцеловал их, окропляя слезинками, а потом, выпутавшись из пледа, неловко прижал друга к себе. — Ты нужен мне, Юнги. Если тебе снова будет плохо, тогда знай — я всегда-всегда нуждаюсь в тебе. Я восхищаюсь тобой, слышишь? И я не жалею тебя, нет, я сочувствую тебе. Если бы я только мог, если бы я мог… — всхлипывал Чимин. Изнутри Юнги разрывало сейчас от благодарности и от надежды. Надежды на лучшее. С Чимином сейчас было очень тепло и уютно, было приятно обнимать его и успокаивать, было немного радостно, что за него переживают и о нем заботятся так сильно. Наверное, впервые в жизни. Вечер, казалось, был нескончаем. Чимин заваливал старшего вопросами о его жизни, понимая, сегодня — можно. Юнги отвечал, не скрываясь, чувствуя, как остатки печали и сожалений покидают его.  — Чимини, может, ты хочешь жить со мной? — внезапно, когда Чимин уже хотел собираться домой (нужно было делать д/з, а сумку он оставил дома), спросил старший. Тот стал, как истукан, будто бы напуганный этим предложением. Его глаза невидяще сфокусировались на переносице Юнги. — В смысле? Бровь Юнги вздернулась. — А в каком смысле это еще может быть? Ты же снимаешь квартиру со своим соседом? Так зачем оно тебе? Переезжай ко мне, нужно будет только оплачивать коммуналку. До Чимина доходило очень долго. Взгляд стал внезапно напуганным и растерянным, как у раненного зверька. Такая реакция совершенно не радовала Мина. Он непонимающе нахмурился. — Я не кусаюсь, поверь. Только матерюсь. И, наверное, храплю. Мы с тобой все равно 24/7 вместе, так какая разница, так что не отказывайся сейчас, хорошо? И еще, — Юнги опустил на плечи друга ладони и склонился к его уху, — я хочу знать, что с тобой. Я знаю, тебе плохо, не отрицай. Мне тоже было хреново, но, после того, как я все тебе рассказал, стало значительно лучше. Юнги взглянул на побелевшее и насмерть перепуганное лицо друга и, не удержавшись, стал тискать его за пухлые щечки. — И не раскисай! Ты мне жизнь, между прочим, спас. Я в долгу перед тобой. И я не требую ничего такого прямо сейчас. Просто знай, что я поддержу тебя в любом случае. И я на твоей стороне в любой ситуации. Наконец, Юнги отпустил уже покрасневшего Пака и сделал шаг назад. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — сдавленно ответил Чимин и выбежал из квартиры. Он вышел из подъезда и пустился по улице, стараясь сбежать от собственных мыслей. Погода знатно испортилась. Дул сильный ветер и срывался мелкий снег. Вьюга обдувала красное лицо парня, по которому вновь катились слезы. Юнги был потрясающим. Все слухи, витавшие вокруг него, были лживы. И он был очень теплым. И с ним было до боли хорошо. И совершенно не хотелось уходить.