The flowers on the Heath

— Эван, нет!!! — она успела это выкрикнуть прежде, чем он увлёк её вниз, на пыльный деревянный пол. Они вдвоём упали, причём Вайолет оказалась сверху, крепко скованная в тесных объятиях. Она зажмурилась, не дыша и с ужасом ожидая, что будет дальше… Картины, одна ужаснее другой, молниеносно пронеслись в её воображении. Эван умрёт прямо сейчас, сжимая её в своих руках. Или вот — он превращается в жуткого агонизирующего монстра, жаждущего крови и, возможно, чего-то ещё… Ох, вот тут стало совсем не по себе. — Ррррыыыыы… — его рычание прямо над её ухом медленно превращалось в какое-то адское завывание. — Вайолеееет, я тебя съе-ем! Замерев на секунду, упираясь в его уже трясущуюся от смеха грудь ослабевшими руками, она резко выдохнула, тут же упав головой прямо где-то в районе ключиц лежащего на полу Эвана. Да, а она ведь лежала на нём, всё ещё накрепко стиснутая сильными ручищами… — Уро-од… — она тихо всхлипнула, ощущая, как отчаянная злость вперемешку со смехом рвутся наружу. — Урод, урод!!! Несколько неловких ударов по его груди, и она уже снизу, подмятая расшалившимся Эваном. — Ну, как я тебя, а? Вай, признайся, ты же поверила! — он не отпускал её, смеясь и уже не сдавливая так сильно. — Вот признайся, ты же поверила! — Дай мне подняться, быстро!!! — неудачливый шутник, вглядывающийся сверху в её разъярённое лицо, видимо, решил, что безопаснее будет подчиниться. Он тут же поднялся на ноги и протянул Вайолет руку, которую она, естественно, проигнорировала. Но, тут же, попытавшись встать, наступила себе на подол и чуть не упала, если бы её любезно не поддержал Эван. Его снисходительно-добродушный взгляд, нахальная улыбочка вкупе с явно хорошим настроением… О да, было из-за чего прийти в ярость. Несколько секунд потратив на то, чтобы уничтожить его взглядом, она, наконец, решила, что с неё достаточно. — Вайолет, ну хватит… — попытка остановить стремительно уходящую прочь Вайолет была пресечена, а его рука отброшена в очередной раз. — Эй, но я ведь всё же выпил его, как и обещал! На самом деле! А вот это уже заставило остановиться. Вытянувшись струной у самой двери, Вайолет, сжав пальцы в кулаки и зажмурившись, заставила себя досчитать до десяти, а потом повернулась к Эвану, проглотив злые слёзы досады. — Не смей. Меня. Больше. Вот так хватать, понял?! — она перевела дух. — Твои глаза. Что с ними не так? Эван, уже не улыбаясь, внимательно смотрел на неё, даже чуть нахмурившись. — А, так это беладонна*. Мать себе капала в глаза, чтобы были темнее, что ли. Я во флакон пальцем влез, и потом потёр глаза, вот и… Чёрт, Вай, ну прости, а? — и опять расцвёл в своей дурацкой улыбочке с ямочками на щеках. — Видишь, я с тобой честен. — Честен… — она выдохнула, опустив голову, и несколько мгновений опять сдерживая себя. — Пообещай, что с этого момента — больше… — Больше ни одного дурацкого розыгрыша, клянусь! — он говорил, вытянув руки ладонями вперёд и приподняв брови. — Клянусь, что если в следующий раз решусь разыграть тебя, то сначала всё хорошенько обдумаю, а стоит ли… — Если ещё раз что-то подобное повторится, пообещай мне, что позволишь набить тебе за шиворот столько снега, сколько я захочу! Идёт? И это ещё не всё. Слегка опешив, Эван тут же кивнул, поджав губы, чтобы не рассмеяться и слегка пожал плечами. — Идёт, я весь к твоим услугам. Как и снег во дворе. — Вот так-то, — немного успокоившись, Вайолет медленно подошла к этажерке, на которой стояли флаконы. — Ещё ты отдашь мне те самые сказки Тернового Короля. В ответ Эван промолчал, а она внимательно вчитывалась в названия зелий. Да, всё так — аконит, вот он. Беладонна — все названия читались легко, надписи были латинскими буквами. — Так, кажется, я знаю, что ты сделал со своими глазами, — она потрясла пузырьком с надписью «беладонна», осуждающе качая головой. — Да, просто мазнул пальцем горлышко флакона — потом сразу в глаза. Это был любимый фокус моей матушки, она всегда держала у себя такую настойку, — Эван виновато улыбался, представляя из себя просто образец раскаяния. — Значит, мир? — При условии, что ты больше не будешь развлекаться подобным образом за мой счёт! И книгу со сказками — отдаёшь мне, — Вайолет, с громким стуком поставив флакон на место, прищурилась. — И ещё одно условие: давай-ка, допей всю воду из той бутыли и пускай тебя стошнит, чтобы я была спокойна. — Нет!!! — Эван, явно испугавшись, отступил назад, снова выставив вперёд руки. — Я не согласен. Никак! Ты же видишь, со мной всё нормально. Вполне возможно, к вечеру будет крутить живот — да и всё! Вайолет, неужели ты думаешь, что я не узнал всё заранее у Друна? Если ты уж так жаждешь мести — пошли на улицу, закидай меня снегом хоть до самой головы, пойдёт? — Да чтоб тебя! — она топнула ногой, понимая, что ничего не сможет сделать с этим упрямцем. — Ладно, тогда до самого вечера никуда не отходи от меня, и если что — сразу во всём признаёмся Бенедикту, вот так. — Да хоть всю ночь не отойду! — он расцвёл такой улыбкой, что Вайолет стало не по себе. Вообще, эти резкие переходы от выражения искреннего дружелюбия и добродушия в коварство обольстителя её… не пугали, нет. Скорее, заставляли замирать сердце и смущаться. — Так, чем займёмся? — Эван присел на край стола и, изобразив преувеличенное внимание, скрестил руки на груди, а в тёмных глазах продолжали выплясывать бесенята. — Может, проедемся на лошадях до сумерек? — Нет, — Вайолет хитро усмехнулась. — Ты мне почитаешь в библиотеке, идёт? — Почитаю? Что? Историю древнеримских завоеваний? — У меня есть кое-что получше, пошли. Так как насчёт книги? Прищурившись, Эван медленно кивнул. — Ладно, я подумаю. Только… — он замялся. — Там дальше — это уже совсем не детские сказки, Вайолет. Пожалуй, тебе придётся читать самой, без меня. — Почему же? — Ну, — его улыбка сказала многое, заставив её покраснеть. — Этого так не расскажешь, если только вдвоём с подружкой, сама поймёшь. Через десять минут они уже разожгли камин в библиотеке, и Эван, удивлённо приподняв брови, когда увидел пергамент, улыбаясь, посмотрел на неё. — Где ты нашла этот список? — Не скажу, но эту историю ты ещё сможешь прочитать вместе со мной? Не как моя подружка? — Эту? — Эван пожал плечами, устраиваясь поудобнее в глубоком кресле и проигнорировав явную издёвку. — Пожалуй, да. За узкими окнами библиотеки медленно кружил снег, почти в полном безветрии ложась на землю плотным искристо-белым ковром, а в жарко затопленном камине громко потрескивали горящие поленья. Но скоро всё это перестало существовать для Вайолет, перенеся её воображение в замок, окружённый дикими лесами и стоящий на вершине каменистого холма…

Храбрый сорокопут, Тёрн и Эовин

      Высоко в горах, почти под самыми облаками, жил не очень богатый, но гордый барон. У него было два сына, которые давно покинули отчий дом и подвизались на службе у богатых равнинных сеньоров, участвующих в долгой, разрушительной войне. А со старым бароном жила его младшая дочь, в которой он души не чаял. Её длинные золотистые волосы всегда были заплетены в косы, белая кожа сияла, как горные вершины вдали, а резвые ножки не знали устали, бегая по извилистым дорожкам склонов Диких гор. Их замок не был красив, да и замком он считался только из-за дворянского звания барона, а на самом деле это был не очень просторный каменный дом, без рва и высоких замковых стен. Но, благодаря тому, что доступ в предгорья был не так прост, беды и лишения войны не достигли этих бесплодных земель. Вокруг замка - запущенный сад, в котором мало что росло, потому что каменистая земля тут была скудной, а ветер зачастую дул так, что даже мог скинуть с высокого уступа барана, а то и зазевавшегося пастуха. Но дочь барона, которую звали Эовин, изо всех сил старалась ухаживать за чахлыми растениями, которые ещё оставались в её саду. Она скучала в доме отца, просилась вниз, к братьям, но барон не спешил поддаваться на уговоры. Там, внизу, за плодородные земли велись кровопролитные войны, а жизнь молодых девушек была полна соблазнов. Здесь же было много камней и работы, сад крутыми уступами спускался вниз, к горному озеру, такому глубокому, что даже днём можно увидеть в его глубине слабое отражение луны и звёзд. Однажды по весне, у озера, она заметила крошечный колючий куст, который цвёл почти как вишня, но при этом был менее прихотлив; его нежные, бело-розовые лепестки не так быстро опадали от порывов жестокого ветра. Девушка осторожно выкопала его серебряной лопаткой и перенесла растение в свой сад, где оно должно было украсить заросли можжевельника, розмарина и вереска. Эовин красиво обложила цветными камешками крошечный росток, поливала его каждый день, и через несколько месяцев у неё выросло необычное, красивое деревце ростом юной садовнице по пояс. И всё бы было хорошо, да только повадился к ней в сад один шустрый сорокопут*. Почти каждое утро Эовин находила на своём садовом питомце с колючими веточками то полёвку с разодранным брюшком, то мёртвую ящерку, то лягушонка. Дрожа от отвращения и жалости, она осторожно снимала с ветвей остатки птичьей трапезы и закапывала их по углам своего сада, но вскоре это ей надоело. Она подошла к старому егерю и спросила, как ей быть. — Дождитесь утра, чтобы солнце ещё не встало из-за восточной гряды, а как услышите пение, кидайте в птицу сеть с привязанными камешками. Только если птица попадётся, не смотрите на неё и не слушайте, а зовите меня. Выслушав его, девушка нашла сеть в чулане и привязала к ней камешки. Ранним утром, пока ещё не взошло солнце, она уже была в своём каменистом саду, дожидаясь хищную птицу с её очередной добычей. В горах по утрам особенно холодно, воздух был чист и напоен ароматами с лугов и влагой с нижнего озера, а снежные вершины сияли золотом в первых лучах солнца. Засмотревшись на небо, Эовин не сразу заметила, как к её деревцу подлетела хищная птаха. Ловко наколов очередную жертву на колючую ветвь, сорокопут защёлкал и зачирикал, воспевая свою охотничью удачу. Вот тут Эовин изловчилась и набросила на маленького убийцу сеть. Подбежав к птице и увидев, как красивая маленькая птичка бьётся в сети, камешки на которой не давали ей освободиться, она сразу позабыла свою обиду на сорокопута. А увидев на колючке ядовитого скорпиона, которым он собирался полакомиться, тут же решила не звать егеря. Осторожно накрыв птицу своим плащом, Эовин унесла её вместе с сетью к себе в комнату, там выпустила в деревянную клеть из лозы и поставила её на окно. С этого дня птица осталась жить у неё. Да вот беда, сорокопута не прокормишь просяной кашей, как щегла, или червями, как сороку. Со временем птица перестала петь, всё больше сидела, нахохлившись и грустила, с тоской разглядывая волю за окном. И, странное дело, деревце, которое как раз отцвело и должно было принести плоды, так ничего и не родило. Все цветы осыпались, а листья пожелтели. Как раз в это время к старому барону явились его два сына со своим сеньором, грозным королём с бескрайних равнин и лесов внизу. Война была окончена, они заслужили большую часть добычи и теперь были высокими, статными мужчинами, закалёнными в боях и не раз побеждавшими в схватках. Их король был молчалив и властен, его тяжёлый взгляд заставлял людей отводить глаза, но при этом никто не мог сказать, что он некрасив. Старый барон строго-настрого велел Эовин не выходить из своей комнаты, сказавшись больной, потому что он был уверен, что у сюзерена его сыновей недобрый глаз, и дочь его послушалась. Жуткие слухи ходили о нём, и никто не мог ни опровергнуть их, не подтвердить. Целыми днями Эовин сидела в своей комнате, вздыхая от скуки и бесконечно занимаясь женскими домашними делами. Никаких тебе прогулок по горным тропкам, ни весёлых разговоров со старшими братьями, ни сплетен со слугами, которые все были заняты на кухне. Но однажды рано утром она заметила, что её сорокопут совсем болен и, пожалуй, долго не протянет. Его крылышки безвольно повисли, яркое оперение утратило цвет, а крошечные глазки-бусинки стали мутными. Сжалившись над ним, Эовин решила, что хотя бы умереть птица должна на свободе. Она взяла своего питомца в руки, вылезла из окна и вышла в свой сад. Утро только начиналось, туман стелился по каменистой земле и было холодно. — Кто ты такая? Ты живёшь тут? — Да, — Эовин повернулась на голос и увидела высокого, стройного молодого мужчину в одежде простого охотника. Его волосы были светлее, чем у неё, кожа так же бледна, а глаза — черны и непроглядны, как-то самое озеро под её садом. — А вы кто? — Сейчас — король здешних мест, — он улыбался, а его взгляд оставался холоден и безучастен. — Доброе утро тебе. — И вам доброе. Странно, сейчас вот утро, а ночью вы кем были? Кем-то другим? — Вчера до самой ночи — да, был королём. А ночью… — он замолчал и нахмурился, увидев в её руках больную птицу. — Что это у тебя? — Мой сорокопут. — Никогда бы не подумал, что сорокопута можно приручить. — А я и не приручила. Видите — он умирает, я хочу отпустить его, потому что сильно раскаиваюсь, что не позволила ему охотиться в моём саду и терзать добычу на моём любимом деревце. — Хм, дай-ка его сюда, — с этими словами король протянул к ней руку, и Эовин не посмела ослушаться его. Он взял птицу в одну руку и, присев, опустил на землю вторую. Тут же в его ладонь сама скользнула мышь-полёвка, а сорокопут, увидев свою обычную добычу, оживился и, схватив её в лапки, вспорхнул на деревце и начал свою кровавую трапезу. Эовин, тут же захлопав в ладоши, весело засмеялась, тут же на радостях поцеловав молодого мужчину в щёку. — Как твоё имя, дитя? — спросил он, задумчиво глядя на неё. — Эовин, сир, а ваше? — Моё имя такое же, как и у твоего дерева, на котором завтракает эта птица. Вздрогнув, девушка поморщилась, глядя на то, как птица завершает свою жуткую трапезу ещё живой мышью. — Благодарю вас, сир, вы спасли моего сорокопута. — А если бы твоим питомцем была мышь? Девушка не нашлась, что ответить, замолчав и теребя кончик своей косы. Она уже попрощалась, чтобы уйти, но король попросил её остаться, пока не взойдёт солнце. Как только первые лучи коснулись её волос, он отпустил её, и в его тёмных глазах Эовин почудилась тень разочарования. Птица, давно насытившись, улетела, и Эовин вернулась в свою спальню. Днём братья со своим королём уехали из замка барона, попрощавшись со всеми. Отец Эовин был страшно рад, что король покинул его земли и вышел в сад, разрешив и дочери, наконец-то, выйти из своего домашнего плена. Они вдвоём прогуливались по извилистым тропинкам сада, и вот из-за кустов розмарина показалось то самое деревце, которое с такой любовью вырастила его дочь. К удивлению Эовин оно снова цвело, крохотные бутончики раскрывались прямо на глазах, молодые ростки тянулись к свету и, казалось, что для этого дерева снова наступила весна. — Смотри-ка, твой тёрн снова пошёл в рост, скоро будет выше можжевельника! Так из уст своего отца девушка узнала название любимого растения и имя короля, встреченного ею однажды поутру в саду. Вскоре она запросилась к своим братьям, которые теперь были в чести при дворе и писали отцу письма с просьбой отослать дочь к ним. А ещё, странное дело — она частенько сидела у горного озера, в глубине которого даже в самый яркий летний полдень мерцали отражения звёзд и часами смотрела туда. Эта чернота не давала ей покоя, ей казалось, что такую же затягивающую, манящую тьму она уже видела в глазах Короля-Терновника. Вскоре отец разрешил ей навестить братьев, и Эовин с замиранием сердца прибыла в огромный замок правителя королевства. Его высокие башни, глубокий ров и зубцы на толстых, покрытых мхом стенах наводили дрожь на врагов, а роскошь, царившая внутри, радовала глаза и сердца друзей смелого короля. Был праздник Майского дерева** и вечером, когда на поляне перед замком устраивалось веселье, Эовин встретилась со своими братьями. Король был окружён придворными рыцарями и дамами, звучала громкая музыка, юные пажи сновали туда и сюда, разнося угощения и хмельной эль. Вскоре король захотел покинуть празднество, уже смеркалось и стали зажигать первые факелы. Проходя мимо Эовин, он узнал её и ласково поздоровался, но не остановился, чтобы сказать приветственное слово. Она смотрела ему вслед, как заворожённая, слыша только шум крови в ушах да частый стук своего сердца. Теперь каждый день Эовин видела короля, но никогда не говорила с ним, и от этого ей казалось, что нет никого несчастнее на свете, чем она. Целыми днями её братья вместе со своим сеньором пропадали на охотах, турнирах и поездках по окрестностям. Эовин ужинала с ними в присутствии короля, что было большой честью, но за столом говорили только мужчины. Она избегала прямо смотреть на него, но при этом мечтала о том, чтобы он сам заговорил с нею или дотронулся до неё. От постоянных переживаний и грустных дум она исхудала, глаза поблёкли, а на душе была печаль и несчастье от неразделённой привязанности. Однажды, решившись, она пошла на отчаянный шаг — захотела поговорить с королём наедине. Вечером, когда он выходил в одиночестве на прогулку в свой небольшой сад, девушка затаилась там, желая видеть его. Вскоре молодой правитель вышел из замка, он явно куда-то спешил, но Эовин, задержав дыхание, шагнула ему навстречу. — Доброй ночи, мой король. Он остановился, не ответив на приветствие, только молча глядя на девушку потемневшими, как будто воспалёнными глазами. — Чего ты хочешь, Эовин? — Говорить с вами, сир. — Сейчас ни к чему разговоры, иди к себе, — ответил он. — В саду сыро, наступает ночь, и ты можешь простудиться и заболеть. — Я уже больна, сир, неужели вы не видите? Он внимательно посмотрел в её глаза, приподняв лицо девушки за подбородок. — Ты не такая, как я, Эовин, поэтому я ничего не смогу дать тебе, кроме беды. Пожалуй, возвращайся в свой горный замок и позабудь то, что несбыточно. — Я лучше умру, государь мой, чем покину вас, — ответила она дрожащим голосом, чуть не плача, коснувшись его руки. — Что ж, — улыбнулся он ей, отпустив её подбородок. — Ты сама это сказала, и я не могу отказать тебе в эдакой малости. Какой смерти ты желаешь, быстрой или медленной? — От вашей руки — только медленной, сир, — пролепетала бедняжка, уже почти теряя сознание у него на руках. — Обещаю тебе… Лицо Короля-Терновника менялось на глазах — его глаза как будто заполнила тьма, не оставив ни радужки, ни зрачков, а в руках, сжимавших её хрупкое тело, появилась нечеловеческая сила. Кажется, сегодня ему уже незачем идти в ночь, потому что сладкая добыча сама просится в руки, а это большая удача. Глубоко вдохнув запах её волос, он прижался горячими губами к белой шее Эовин, уже ощущая под тонкой кожей молодую, бьющуюся гулко и ритмично жизнь. Но тут… Резкий крик разорвал вечернюю тишину, и с потемневшего неба прямо в лицо Короля-Терновника сорвался маленький сорокопут, намереваясь выцарапать ему глаза. Прорычав нечто нечеловеческим голосом, король выпустил помертвевшую Эовин и одним ударом убил смелую птицу. Через минуту девушка, еле дыша от ужаса, осталась одна в саду. Вокруг шумели деревья, почти стемнело, молнии разрывали на части предгрозовое небо. Кажется, начинался летний дождь. На подгибающихся ногах она еле дошла до своей спальни и упала на кровать без сил. На следующий день она так и не вышла из своей комнаты, оставшись в постели и сказавшись больной. Теперь каждую ночь её преследовали жуткие видения и сны, о которых Эовин не смела никому сказать и которых ждала целый день с замиранием сердца. Она спала с лица, силы её таяли, а при дворе пошли слухи, что красавица больна умом. Сам король присылал к ней лучших лекарей, но они ничего не могли найти, кроме того, что больная страдала малокровием и до крайности обессилела. Её братья не на шутку встревожились, к их сестре уже посватался очень влиятельный, богатый рыцарь, их соратник и хороший товарищ, и они сами частенько целыми днями просиживали у постели больной. Но Эовин не становилось лучше, а сватовство молодого рыцаря, казалось, только расстроило её. Однажды один из братьев услышал в её бреду, как она зовёт некое чудовище, жалуясь на то, что она может видеть его только ночью, а так же сетуя на убийство своей любимой птицы. Ужаснувшись, он рассказал об этом старшему брату и жениху, который был не на шутку влюблён в увядающую на смертном ложе красавицу. Все они втроём решили по очереди сторожить ночной покой Эовин, и в первую ночь выпала очередь её младшего брата. Сначала он сидел у постели больной, но всё было тихо и спокойно, ночь за окном — безветренна, и луна ярким призрачным светом заливала покои Эовин. Сам не заметив как, он заснул, сидя у неё в ногах. Ночью же, когда время перевалило за полночь, он услышал жуткое рычание и стоны девушки. Очнувшись, молодой мужчина увидел, что над его обнажённой сестрой склонился огромный силуэт какого-то сильного, страшного зверя, только отдалённо напоминающего человека. Её разорванные в клочья одежды валялись на полу, а кровать ритмично сотрясалась от резких движений жуткого зверя. Девушка тихо стонала, судорожно вцепившись в его шерсть и запрокинув голову, а монстр пил её жизненные силы вместе с кровью, поддерживая хрупкое тело на весу. Тут же вскочив, юноша с воплем выхватил меч и попытался зарубить чудовище, но оно оказалось гораздо проворнее и сильнее человека. Он смог только ранить его, полоснув острым мечом по плечу, а разъярённый зверь одним ударом когтистой лапы выбил из него дух. Наутро в спальне Эовин нашли тело её мёртвого брата, а она лежала совсем без сил и без сознания, полностью обнажённая и холодная… Девушку удалось спасти, по приказу короля её закрыли в самой высокой и неприступной башне замка, куда был разрешён доступ только нескольким лекарям, её брату, да спешно приехавшему на похороны сына безутешному отцу. Сам же король прямо на следующий день был легко ранен на охоте, поэтому он ни разу не смог посетить дочь своего верного вассала. А после выздоровления девушки была поспешно сыграна свадьба, на которой невеста была так бледна и слаба, что её жених, доблестный рыцарь, всю церемонию держал свою невесту на руках. Сразу после этого молодожёны покинули замок, сам король отпустил их провести медовый месяц в тёплых краях, у моря.

***

Прошло почти полгода, близилась осень, и счастливый муж с молодой женой, которая уже носила под сердцем первенца, заехали навестить отца Эовин в его поместье высоко в горах. Тут ничего не поменялось, бледная и уставшая с дороги молодая женщина, печально улыбаясь, бродила по родному дому, казавшемуся теперь совсем крошечным и тесным. И вот, она вышла в сад, где раньше столько времени проводила, когда была юна и счастлива. Кусты рододендрона и вереска уже давно отцвели, зелёный можжевельник стелился по каменистым уступам, почти одичав. А посередине сада рос огромный, колючий кустарник с чёрными, мощными ветвями, возвышавшийся над всем садом и давший множество маленьких, но крепких побегов рядом. — Вот ты какой, мой Терновник… — она протянула к нему руку и тут же укололась до крови. С небес раздался радостный клёкот, и оттуда к ней слетела птица — хищный сорокопут, сжимающий в своих лапках маленькую змейку. Улыбнувшись ему, как старому знакомому, Эовин вдохнула полной грудью свежий горный воздух и с удовольствием долго ещё наблюдала за трапезой смелой птицы. На этот раз Король-Терновник не сдержал своего жестокого обещания. — Странная история и странный конец, — Вайолет не смотрела на Эвана, который задумчиво складывал старый кусок пергамента. — Значит, он выдал её замуж за другого мужчину и даже отпустил? Это только она его любила. — Вроде того, — Эван вяло пожал плечами. — Знаешь, если уж ты найдёшь ещё что-нибудь из сказок Тернового Короля, в следующий раз читай это сама. — Это почему? — вообще, ответ ей был уже прекрасно понятен, слишком уж откровенными и жестокими были эти сказки, но вопрос вылетел сам, и она густо покраснела, тут же отвернувшись к окну. — Да я их все наизусть знаю, я же говорил. — Он осторожно положил сложенный пергамент на столик и, вздохнув, уставился на горящее пламя в камине. — Ну, хоть в этот раз ты не плачешь. — Послушай, а как же там Чедвик? — Вайолет решила сменить тему. — Бедолагу скоро выпустят из карантина, он как, выздоровел? — А, Чед? — нахмурившись, Эван встал и подбросил полено в камин. — Слушай, это последнее полено, больше уже ни к чему, договорились? Да, с Чедом всё хорошо. — Просто я что-то всё это время ничего про него не слышала, — Вайолет взяла в руки пергамент и встала. — Ты-то как себя чувствуешь? Не тошнит? Живот не крутит? — Вот чёрт, Вай, ты — последний человек, который узнает о том, что у меня крутит живот! — Эван засмеялся, явно обрадовавшись смене темы разговора. — Если бы у меня крутило живот, читал бы я с тобой тут? Уж поверь, нашёлся бы предлог не сидеть в библиотеке. — Ладно, — она присела обратно в кресло. — А если бы я выпила пятнадцать капель этой настойки? — А вот этого не надо, — улыбка погасла, и Вайолет в очередной раз поразилась резкой смене эмоций на лице Эвана. — Это почему же? — она внимательно смотрела на него, ловя каждое изменение на лице. — Потому что… — он вдруг встал и подошёл к ней, наклоняясь над нею и заставляя приподнять голову, чтобы она могла смотреть ему в глаза. — Потому что тебе это совершенно ни к чему. Несколько секунд они смотрели в глаза друг друга, и Вайолет могла поклясться потом, что в этот момент она реально ощущала опасность. Что это было, почему ей показалось нечто необычное в расширенных зрачках Эвана — она не знала, поэтому первая отвела взгляд.