The flowers on the Heath

      Вайолет вернулась к себе, и теперь ходила из угла в угол, ожидая Эвана. Он обязательно должен зайти к ней, чтобы… Нет, не для того, чтобы они продолжили начатое, а всего для нескольких слов. Она не сможет заснуть, не увидев его. В камине громко треснуло, смолистые дрова часто так делали, прогорая, но она чуть не подскочила от громкого звука. Сначала она сама боялась посмотреть в его глаза после того, что было между ними, а теперь — просто не находила себе места, ожидая… Чего? Их разговора и его признаний в любви? Она — единственная девушка на десятки миль вокруг, и в каком-то смысле всё это было неизбежно, но можно ли назвать это всё любовью? Да кто вообще тебя когда-нибудь любил, Вайолет Белл? Она знала, что её родители были женаты отнюдь не по большой любви. На относительно благополучном юге между влиятельными домами браки не всегда заключались по велению сердца. Её матери не стало слишком рано, но из рассказов старой няни, воспитавшей её, Вайолет знала, что особой любви между сиром Эдвардом и её матерью, слишком молодой женщиной из Озёрного замка, не было. Её звали Лили, как цветок, а девичья фамилия звучала очень необычно — Мэдук. С родственниками матери они не поддерживали связь, по словам отца — это было ниже его достоинства. Ещё Вайолет слышала сплетни от прислуги, что якобы мать в чём-то разочаровала сира Белла. Причиной его охлаждения, скорее всего, было рождение дочери, а не сына; и она слишком рано умерла, так и не порадовав мужа наследником. Вот, что она знала о любви. А в книгах и в песнях заезжих менестрелей всё было совсем по другому… И именно поэтому Вайолет всегда, с самого детства была уверена, что никогда не станет подневольной женой, приносящей обеты верности тому человеку, которого выберет её отец. Утомившись от ожидания, Вайолет выглянула за дверь в поисках Кловиса, а на самом деле надеясь увидеть идущего по коридору Эвана. Не было ни одного, ни другого. Кот уже давно освоился в замке, и даже завёл себе новых друзей. Вздохнув, она постояла у жарко горящего камина и плеснула прохладной водой из медной чаши в горящее лицо. На улице крепчал мороз, и тепло сейчас было только около камина, даже жарко. В остальных углах комнаты воздух ещё не прогрелся, а в постель следовало бы засунуть горячую угольную грелку. Можно было почитать, чтобы как-то отвлечься от утомительного ожидания… Вайолет достала из-под подушки книгу и погрузилась в чтение, желая отвлечься.

✖♦✖♦✖

      Надо ли говорить, что всю следующую ночь Грайне не сомкнула глаз. Слишком много загадок, очень многое случилось за прошедший день и вечер, и теперь она была растеряна. С наступлением темноты поднялся сильный ветер, дождь бился в решётчатые окна, и огонь в камине метался и дымил. Она никак не могла понять, что происходит в этом замке, почему она не наказана за свой побег — хотя то, что произошло вечером, можно было принять и за наказание. Закрыв глаза и закутавшись в одеяло, она вновь, снова и снова переживала их странную близость и никак не могла понять — что это было? Был ли король жесток с ней? И да, и нет. Была ли в его любви нежность? И да, и нет. И была ли это она, любовь? Нет, любовью это никак не назовёшь. Теперь она, дочь когда-то могущественного короля — всего лишь наложница, игрушка страстей жестокого и сильного, внушающего ужас Тернового Короля… Горечь от этого осознания терзала её, заставляя забыть то смятение и нежность, которые поселились, несмотря ни на что, в её душе, теперь оставляя в воспоминаниях только саднящую боль насилия и страх перед новым унижением. Под самое утро, когда ночная тьма ещё не отступила до конца, Грайне сквозь тревожный сон услышала, как кто-то сильно дёрнул её дверь, а потом ещё раз. Очнувшись, она, замерев, ждала в полной тишине, не повторится ли это, но во всём замке наступила полная предутренняя тишина. Её дверь была закрыта на прочный замок, она не осмелилась ослушаться короля. Заперев дверь, Грайне теперь с ужасом поняла, что таинственный ночной гость явно не желал добра хозяйке спальни. Перед самым рассветом, когда ветер немного утих, она, наконец, смогла ненадолго забыться тревожным сном. — Просыпайтесь, леди, уже утро, — её будила служанка, открыв своим ключом дверь. Грайне открыла глаза, оглянувшись. Женщина принесла тёплую воду для ванны, время было уже к обеду, и король не пришёл этим утром. С облегчением вздохнув, она встала. Кажется, их новая встреча отложена, и у неё ещё есть время подумать о том, что произошло.

***

      Король ушёл в недолгий военный поход, уведя с собой войско. Грайне услыхала об этом краем уха, понадеявшись, что у её хозяина теперь найдётся новое занятие, ведь битвы и завоевания — вот лучшее занятие всех молодых королей. Целый день она бродила по замку, пребывая в своих мыслях, отмечая про себя, как изменилось отношение к ней. Слуги кланялись при встрече, опуская глаза; придворные теперь все, как один, ласково здоровались. В глазах этих людей чаще всего можно было увидеть зависть и любопытство, или плохо скрытую жалость. У короля давно не было фаворитки, а о судьбах прежних не было принято говорить. Ей отныне не позволялось выполнять никакой работы, а диковатый воспитанник был увезён от королевского двора. Теперь она не знала, куда себя деть. Остаток дня Грайне провела в саду, устав от внимания и косых взглядов домочадцев, и только к вечеру вернулась к себе. Так прошло ещё шесть дней, и только вернувшись вечером на седьмой день из сада к себе, продрогшая и задумчивая, она узнала, что король в замке. — Где вы пропадали, леди?! Я с ног сбилась, разыскивая вас! — это была старая служанка, ожидавшая девушку. — Король велел вам с ним отужинать, он уже давно в главной зале, а вы ещё даже не одеты! Длинные волосы Грайне вскоре были затейливо уложены на затылке и убраны в золотую сетку с жемчугом, её стройное тело ещё сильнее затянули в узкое тёмно-бордовое платье из тяжёлого шёлка, шитое золотом на жёстком вороте, а тонкие пальцы унизали кольцами. Рубиновое, цвета свернувшейся крови ожерелье тяжело легло на стройную шею, обняв её холодным блеском мерцающих камней… Да, теперь она снаружи опять стала той, кем была по рождению — гордой принцессой, а внутри же у неё всё ещё царили смятение и страх. В пиршественный зал она первый раз вошла не через вход для слуг, а как гостья. Светловолосый король, увидев её, сам протянул руку и усадил рядом, но Грайне не лез кусок в горло. Его рыцари отводили глаза, только изредка кто-то из них осмеливался взглянуть на неё, с трудом узнавая в этой золотоволосой красавице скромную служанку в простом льняном платье. Сегодня был праздник, все веселились, и придворные дамы в отличие от своих кавалеров, не стесняясь, разглядывали Грайне. Многие из них завидовали ей, желая быть на месте фаворитки и сидеть по левую руку от короля, но в то же время, явно опасаясь такой судьбы. Король был красив и очень силён, а о его победоносных походах, удаче и жестокости в боях ходили легенды. Переменчивый нрав и зловещие слухи кого-то пугали, а кого-то из молодых женщин наоборот, привлекала его тёмная сторона. Одна из придворных красавиц встала и, подняв серебряный кубок, громко поздравила государя с тем, что мятеж в соседнем королевстве, подвластном ему, подавлен. Грайне, вздрогнув, прислушалась к застольным разговорам. Речь шла о том, что её двоюродные братья попытались отвоевать трон её отца, и один из них был убит. Алое, густое вино пролилось из её кубка прямо на шёлк платья, и она замерла, опустив голову и в очередной раз переживая своё падение… Её братья сражались, погибая в бою, а она — сидит на пиру рядом с их убийцей, а ночью наверняка будет согревать ему постель. Вечерело, на улице угасал день, и король молча встал, подав руку своей фаворитке, уходя с пира. Он видел, что она невесела сегодня и, кажется, понимал, почему. Что ж, как говорится, горе побеждённым.

***

В его огромной спальне ярко пылает камин, и красноватые блики огня многократно отражаются в блестящем оружии, развешенном по стенам. — Разденься, — брошено через плечо, и он сам скидывает свободную рубашку и пояс с кинжалом, с которым никогда не расстаётся. Девушка, как во сне, медленно расстёгивает тугие пуговицы узкого платья, с волнением ожидая ночи. Возможно, разреши король своему рыцарю по имени Диармайд взять её в жёны, её судьба не была бы так горька… — Нет, украшения оставь, — он одобрительно кивает, вынимая из безвольных рук тяжёлое платье и нетерпеливо сдёргивая сетку с её убранных волос. Русые локоны, как змеи, рассыпаются по бледным плечам, и он пристально смотрит на обнажённое стройное тело с небольшой, выпуклой грудью. Грайне, кажется, вот-вот расплачется, но король видит, как её вдруг оживший взгляд скользнул по ножнам острого кинжала, тут же погаснув и как будто застыв. Чуть прищурившись, он кивает ей на свою огромную кровать, предвкушая то, что желает получить. Его сильная грудь воина нетерпеливо вздымается, а желание овладеть Грайне прекрасно говорит само за себя, стоит ей опустить глаза ниже. Увидев страх в её глазах, молодой мужчина только улыбается, он не знает жалости и сочувствия, у него не было любящей матери или мудрого отца. Он всегда брал то, что хотел, и только холодный разум изредка останавливал его. Но сегодня он — победитель, враги повержены, и почему бы не взять то, что ещё раз подтвердит обладание властью и силой? До заката оставалось два часа, и у неё есть время, чтобы развлечь его после тягот военного похода. Она покорно ложится, её кожа как будто светится на тёмном шёлке и мягком меху. Но то, как Грайне сжимает пальцами шёлк постели, судорожно вздыхает и закрывает глаза, отворачивая лицо, стоит сделать шаг к ней, почему-то настораживает. Нет, он не может привязаться к ней, увидеть в девушке большее, чем прекрасное тело. Это — лишнее, но всё же… Нужно сделать так, чтобы она знала своё место. Чтобы на людях оставалась гордой и неприступной, пока ему не надоест, а с ним — послушной. А её скорбь и сопротивление, если их умело использовать, только сделают эту ночь ярче. Кивнув сам себе и взяв тонкий, расшитый золотом пояс от платья, он тихо говорит: — Подними руки. Грайне, нахмурившись, не понимая его, поднимает глаза, и он видит в них ужас. Король сам наклоняется над нею и привязывает её тонкие, пытающиеся вырваться кисти к крепкому изголовью. — Нет, не бойся, больно больше не будет, — его улыбка всё так же жестока, а глаза жадно вбирают в себя красоту и страх Грайне. — Не сегодня, — поправляет он, уже трогая её грудь и заставляя раздвинуть дрожащие ноги. Её губы — в плену жёстких, глубоких поцелуев, руки настойчиво сжимают и гладят шею и ключицы, спускаясь всё ниже. До боли сжимая нежную плоть, он опять заставляет Грайне не закрывать глаза, почти не оставляя ей воздуха своими настойчивыми поцелуями, принуждая отвечать ему. Ожерелье на её шее вызывает жажду увидеть не только алые отсветы тёмного рубина на девичьей коже, он уже хочет попробовать её кровь на вкус. Сможет ли потом остановиться? Сейчас это не важно, важно только то, чего желает король. Всё её тело содрогается, и король, нахмурившись, на мгновение отстраняется. Всё же не стоит пока давать волю своей жестокости. Впереди ещё целая ночь, его ждёт лес и там он будет забирать жизни, а здесь всё же попробует взять нежность и разбудить желание. Грубоватые ласки внезапно сменяются протяжными, ласкающими прикосновениями, его рука скользит вниз, по шёлку вздрагивающего, чутко реагирующего тела. Он обжигает чувствительную кожу горячим дыханием, медленно поднимаясь вверх и заглядывая в её влажные, всё ещё полные тревожного ожидания глаза. — Если хочешь, закрой глаза, и не бойся. Грайне закрывает глаза, шумно выдыхая, не веря себе. Её страх никуда не делся, она чувствует горячую тяжесть на себе — это убийца её отца и братьев, но её тело, кажется, предаёт хозяйку. Приоткрытые губы сами впускают его язык внутрь, он скользит в её приоткрытом рту, повторяя ритм умелых пальцев внизу, которые, осторожно двигаясь, всё убыстряют темп. Стон — это её очередная измена, но она сама раскрывается навстречу, выгибаясь и натягивая до предела ленту пояса, которым туго стянуты руки над головой. Её покорность и ожидание большего, когда король заполнит её — ещё один камень на совести. Уже не страшно и даже боль не пугает, когда он, тяжело дыша, сжимает её бёдра, разводя их ещё шире и входит — она только подаётся вперёд, рвано дыша и почти забывшись. И это ещё не последнее предательство за эту ночь. Она теряет себя, когда он сначала медленно, стараясь сдерживаться и не причинить боль, входит до конца, а потом, завладев её дыханием и губами, повторяет это снова и снова, уже не сдерживаясь. Да, он был прав, боли почти нет. Нет ничего, кроме ослепляющего желания, которое ему удалось разбудить в ней первый раз. Они оба опустошены, Грайне всё ещё дрожит в его руках, под его телом, ритмично сжимая его плоть внутри себя, пока он заполняет её и, наконец, они останавливаются. Вдыхая запах её волос и прижимаясь губами к влажной щеке, он распускает шнур, стягивающий до сих пор уже безвольные руки и, отстраняясь, смотрит на её лицо сверху. Глубоко вздохнув и уже немного успокоившись, Грайне открывает глаза, чуть хмурясь, не отводя взгляда от тёмных глаз короля. И вот тут страх опять забирает в плен её разум… И так почти чёрные глаза короля полостью поглотила тьма, его зрачки не различить, потому что черным-черно всё. Солнце уже село, он слишком увлёкся ею, время упущено. И теперь — что сможет его сдержать?

***

Приглушённый стук в дверь отвлёк Вайолет. Она, мгновенно покраснев, тут же попыталась сунуть тяжёлую книгу под подушку, но получилось только под одеяло. — Кто там? — Я, Эван. Вай, ты ещё не спишь? Вместо ответа она встала с кровати, быстро одёрнула на ней сбившееся покрывало и открыла дверь. Теперь замок надёжно закрывался каждую ночь изнутри. — Можно к тебе зайти? — он стоял в дверях, почти в полной темноте, и свет падал на лицо Эвана только от красноватых сполохов пламени в камине, отражаясь в его глазах. — Да, можно, — Вайолет отступила назад, приоткрыв шире тихо скрипнувшую тяжёлую дверь. — Я хотел тебе сказать, что ты для меня… — Ты серьёзно говорил, что… Они начали говорить одновременно — и оба замолчали, глядя друг на друга. — Ладно, — Эван кивнул, резко втянув в себя воздух и тут же выдохнув. — Кажется, мы друг друга поняли, — они оба помолчали немного, и Вайолет вдруг впервые за этот день стало хорошо и почти спокойно. — Всё, что я тебе сказал — правда. Веришь мне? — Тогда пошли на улицу, снега там много, — она улыбаясь, протянула к нему руку и дёрнула за край воротника льняной рубашки. — Кажется, я должна повалять тебя в снегу, помнишь? — Сейчас темно, завтра, — его глаза, казалось, излучали тепло, и он смотрел на неё так, как будто перед ним было расшалившееся дитя. — С тобой говорил Бенедикт, да? Карту на гобелене видела? — Да, говорил, и карту видела. А что? — Ничего, — он кивнул на кресло. — Я присяду? Через минуту они уже сидели друг против друга, Вайолет — на кровати, Эван — в кресле, лицом к ней. Им обоим явно хотелось дотронуться друг до друга, но никто не позволил себе лишнего. — Так что там с Чедвиком? — Да нет, ничего такого, чего тебе стоило знать, — Эван на секунду опустил глаза, крутя в руках обрезок старой истрёпанной тетивы. — Хотя… — он посмотрел прямо в глаза девушке, и его взгляд вдруг потяжелел. — Вайолет, тогда в окне, думаю, ты действительно кое-что видела, когда спала на первом этаже. Я даже теперь знаю, кого. — Кого же? — она спросила тихо, не веря своим ушам. — Это был Эйлас, ну, который, как мы думали, погиб в лесу. — Мёртвые олени? Это они его растерзали? Но как он тогда пришёл сюда? — Да, вроде того. Тогда даже тела его не нашли, а теперь оказывается — он жив. — Жив? И это… как он смог, вот так… — она замолчала, и по её лицу Эван понял, что Вайолет снова переживает тот кошмар. Привстав, Эван присел перед ней на корточки, взяв её руки в свои прохладные ладони. В камине опять громко треснуло горящее полено, и они оба повернули головы на этот звук. — Это сосна, если так трещит, значит влажное, — он сильнее сжал её руки. — Я знаю, что ты подумала, Вайолет. Но это не так. Эйлас жив, он не восставший мертвец, такие бывают только в сказках про Короля Ночи с драконами. — Ну да, в сказках про Тернового Короля пока оживших мертвецов не встречалось. Усмехнувшись, Эван качнул головой. — Ты ещё не всё прочитала, всего-то лишь. Там всякой мути понаписано — вообще мрак. Друн говорил, что на самом деле всякие любовные приключения и ужасы придумали скучающие дамы, отсиживаясь по городам в самые длинные зимы, и мне кажется, что так оно и есть. — А где же он сейчас, этот Эйлас? Его же видел Чедвик, да? И он не сидел всё это время у Рональда, а… — А был в лесу, всё верно, — Эван, отпустив её руки, сел с ней рядом, опустив голову и сцепив на коленях пальцы в замок. — Но Эйлас пока не сможет вернуться сюда, в замок, как Чед. — Почему?! Он же… он пропадёт там, в лесу, или… — очередная догадка заставила Вайолет замолчать. Она перебирала пальцами толстую шерстяную ткань верхнего платья. Оно было достаточно тёплым, но сейчас ей было холодно. — Не пропадёт, просто он уже не сможет вернуться в замок. Думаю, никогда. — Это… от таких, как он, сделана изгородь из кольев и ров? Не ответив, Эван как-то странно посмотрел на неё, снова завладев её рукой, на этот раз только левой. — Не важно, это всё не важно сейчас. Я должен тебе сказать кое-что другое, Вайолет. Эйлас больше не сможет тебе угрожать, забудь. Пусть остаётся там, где он есть, а я тебе должен сказать… — Но как?! Как живой человек может выжить в такие морозы один, в лесу, без крова и огня? Как, Эван? Если он, как ты говоришь, всё ещё жив? Парень сморгнул, чуть приподняв брови. — Я даже не представляю, честно, — он смотрел на неё так, что Вайолет вдруг поняла, что он не лжёт. Но уже другая догадка в этот самый миг поразила её, и она схватила его за руку, неожиданно сильно сжав его пальцы. — А ты, Эван, с тобой может произойти такое? — её лицо выражало неподдельный страх, и Эван не смог отказать себе в удовольствии, несколько мгновений наслаждаясь этим необыкновенным ощущением: кажется, за него искренне боятся и переживают. — Вайолет, нет. Уверяю тебя, именно со мной ничего подобного произойти не может. Никогда, — он наклонился и, вдохнув аромат волос, на секунду прижался к её тёплому виску губами. — С кем угодно, но не со мной. Клянусь тебе. Отстранившись, Вайолет внимательно всмотрелась в его тёмные глаза. Она прекрасно понимала, что нежелание рассказывать ей всё, как есть, видимо, чем-то обосновано, и вот сейчас, как раз в эту минуту вдруг показалось, что ещё чуть-чуть — и она сама поймёт всё. Сумбурные, разрозненные факты сами сложатся в логичную и ясную картинку, и все события последнего времени и особенности зимнего проживания на Цветочной Пустоши сойдутся вместе, чтобы всё прояснить, но… Ничего не произошло, обрывки каких-то мыслей так и потерялись в её сметённом разуме, а ясной картинки так и не получилось. — А со мной может произойти… это? — Хватит, Вайолет, — он обнял её, притянув к себе и стараясь не показать своей неуверенности. — Ничего подобного с тобой не произойдёт, такого просто не бывает с женщинами. Послушай, я хочу поговорить о том, что ты видела на том гобелене, у Бенедикта. Ты помнишь, как добираться до Моста Тролля? — Да, помню, — Вайолет пожала плечами, всё ещё тревожно вглядываясь в его лицо. — Я там была целых два раза, когда провожали Друна к Фрейе, и когда мы с тобой… — Вот, к Фрейе, да, — он с серьёзным видом кивнул. — Когда переходишь через мост, бросив монету Вонючке, то там сразу начинается дорога… — Дорога? За мостом Тролля? — она, выдернув у Эвана руку. — Там нет никакой дороги, я же видела. Даже просвета между деревьями не видно. Друн просто въехал туда, прямо по снегу, вообще не представляю, как он там не завяз! — Дорога есть, Вайолет, но она не видна днём. А Друн ходит по лесу в любое время года по зарубкам на деревьях и ещё каким-то своим приметам. Я тоже знаю, как дойти, к примеру, до пары мест в лесу, но у Фрейи ни разу не был. А я тебе говорю о старой эльфийской дороге, и по ней может пройти только человек в… — Эван, возможно, я тебя разочарую, но с эльфами в последнее время как-то туго. — Ну и чёрт с ними, я не про то, — он нетерпеливо тряхнул светлыми волосами, и Вайолет поняла, что, кажется, он начинает злиться. — Не важно, кто эту дорогу проложил, но местные её называют так, а не иначе. Так вот, при условии, что на небе есть хоть какие-то признаки луны, её прекрасно видно в самые отчаянные морозы, и она, говорят, такая же плотная и надёжная, как самая обычная дорога днём. И есть снег или нет — не важно, главное — не сворачивать с неё и никуда не сходить. И не оглядываться — вот что очень важно. Просто идёшь, помня о том, что ничего не сможет нанести тебе вред, пока ты на Старой Дороге. — И ты что, ходил по этой дороге? — Вайолет всё ещё не верила ему, считая весь этот разговор, к которому вдруг примешались эльфы, какой-то неудачной шуткой. — И как там, много эльфов видел? — Нет, я же тебе говорю, по ней может пройти только человек, идущий при лунном свете. Сейчас луна стоит в небе почти с полудня… — он вдруг осёкся. — Ладно. Знаешь, если вдруг здесь, в замке, станет небезопасно, ты должна дойти к Фрейе. Друн считает, что это не очень хорошая идея, но я не думаю, что он прав. Я видел эту женщину в Тамуэрте, летом, на торжище, и мне она показалась… необычной. Но она уже не первую и даже не вторую зиму выживает в лесу, и это главное. Её жилище — у старых развалин, мимо не пройдёшь. Они оба замолчали, не глядя друг на друга. «Если вдруг здесь, в замке, станет небезопасно…» — кажется, мы дошли до главного. Но Вайолет понимала, что сейчас она не получит все ответы… А Эван молчал, погрузившись в свои мысли. — Эван, скажи, как погибла мать Бенедикта, первая жена лорда Мотта? Он, не глядя на неё, сложил пальцы в замок, и Вайолет даже при скудном свете камина увидела, как побелели суставы его рук от напряжения. — Ты же слышала все эти разговоры, не так ли, раз спрашиваешь? Она молча кивнула. — Так вот, все слухи не так уж и лживы, Вайолет. Мой отец убил свою первую жену, я так считаю. Бену тогда было лет шесть, и на зиму его отдали в город, к одной из наших тёток. — Неужели это всё правда? — она, не выдержав напряжения, обхватила его предплечье ладонями. — Но… как так вышло? Они любили друг друга, и это же не совсем сплетни, Эван, многие считают, что её загрызли волки, ведь… — Ведь её тела никто так и не увидел. Отец сам отнёс её на погребальный костёр, завернув в свой плащ, и дров тогда не пожалели, — он вдруг резко повернулся к Вайолет, и его лицо исказилось. — Клянусь тебе, Вай, я — никогда не смогу причинить тебе вред, слышишь?! — он, уже схватив девушку за плечи, до боли сжал их, наклоняя её назад и напряжённо вглядываясь в её испуганные глаза. — Я — не он, веришь мне? Они все так и ждут этого, только и мечтают всё долгое лето об этой проклятой зиме! Но я — слышишь? Я — не такой! Ты веришь мне? Казалось, он раздавит её плечи, превратив тонкие кости и плоть в труху. Вайолет, пребывая в каком-то ступоре, молча его разглядывала, ошарашенная его порывом. — Я верю тебе, Эван, конечно, верю… — аккуратно освободив от жёсткой хватки руки, она осторожно коснулась его бледных щёк кончиками пальцев. В его глазах, которые сейчас были так близко, отражалось пламя, и ещё — темнота. Не потому, что тьма была в нём самом, а только потому, что уже почти ночь, и она сама не зажгла свечу. Вайолет привстала и коснулась его лба губами, стараясь притянуть к себе ближе. Даже сидя, он всё ещё был выше. И Эван поддался, наклонив к ней лицо и, казалось, успокоился. Они молча обнялись, и он, сжимая Вайолет в объятиях, уже не причинял ей боли, делая это нежно и с подчёркнутой осторожностью. — Я никогда не думала, что вот так смогу… Буду любить кого-то, — Вайолет, уже почти позабыв о странных словах, перебирала светлые волнистые волосы Эвана, пропуская их между тонкими пальцами. — Я с тобой, и с нами ничего страшного не произойдёт, мы же вместе. — Да, пока мы вместе, — он притянул Вайолет ещё ближе, тут же легонько оттолкнув и привстав на минуту, чтобы подбросить полено в камин. — Послушай, раз уж ты спросила. Это я про мать Бенедикта, она, знаешь ли, умерла нехорошей смертью. — Это я уже поняла, — вздохнув, девушка снова позволила Эвану обнять себя, практически оказавшись у него на коленях. — Но почему, Эван? Почему все у меня дома говорят о том, что мою тётку убили? И что убийца — её муж? Почему он это сделал, ведь ещё говорят, что они очень любили друг друга? — Точно я тебе не скажу, Вайолет, — он, наклонившись к ней, убрал волосы с её лица, тут же потянув за собой назад, на кровать. — Бенедикт не любит об этом говорить, но, думаю, он всё же что-то знает. И ещё: Друн мне говорил, что перед тем, как она погибла, леди Мотт зачем-то наведывалась к Фрейе, по той самой дороге, при луне. Не думаю, что это было хорошей идеей, в любом случае. Но была зима, и она смогла вернуться оттуда живой. Старая ведьма — мать Друна, и пока отец не женился, она жила здесь, в замке, и вела себя, как хозяйка. У неё были все основания ненавидеть первую леди Мотт. — Мать Друна, — сбросив его руки с себя, Вайолет резко села на кровати. — Так вот, почему он постоянно таскается туда! Теперь всё понятно, но она действительно — ведьма? — Даже не сомневайся, — горько усмехнувшись, Эван поймал её за руку и потянул обратно. — Не упирайся, Вай. Вместе просто теплее, вот так, да, — они затихли на несколько мгновений, устроившись вдвоём на кровати и тесно обнявшись. — Когда увидишь её, сразу поймёшь. Она, конечно, сумасшедшая, и живёт в жутковатом месте, но, думаю, там всё же достаточно безопасно. — А что в лесу, Эван? Что там видел Друн, призраков? — Призраков? — парень тихо рассмеялся, сдунув с лица непослушную прядь. — Нет там никаких призраков, Вайолет. У нас всего-то лишь под мостом живёт вонючка-тролль, а ты про каких-то призраков. Это не призраки, Вай, а кое-что похуже. Кто-то называет это проклятием Тернового Короля, а кто-то — зимним поветрием, но люди зимой здесь меняются. Ты ещё не заметила? — Да, ты изменился, Эван. А про призраков я спросила, потому что Бенедикт мне показал вашу крипту на карте, в лесу. У нас, на юге, считают, что зимой в лесу полно призраков оттуда, — невольно покосившись в сторону плотно закрытых ставен, она нахмурилась, коснувшись пальцами подбородка Эвана, настойчиво заглядывая ему в глаза. — Это очень старый склеп? — Как и наш замок, склеп в лесу был заложен ещё теми, кто тут жил до нас. На нижнем ярусе стоят их гробницы, но туда никто никогда не спускается, — он укрыл девушку и себя тяжёлым меховым одеялом. — Чёрт, а что это… — секунда, и на свет была извлечена чёрная толстая книга. Неимоверно тяжёлая из-за толстых пергаментных страниц, она выпала из его пальцев и больно ударила Вайолет в бедро уголком плотной обложки. — Ай, чёрт… — поморщившись, Вайолет взяла книгу, слегка привстав. — Прости, не сильно ушиб? — получив в ответ улыбку, Эван прижал рукой ушибленное место. — Ты ещё не отделалась от этой дряни? — он презрительно хмыкнул, отбрасывая фолиант в сторону. — Я уже тебе говорил, что половина этого бреда придумана скучающими городскими госпожами, так что перестань забивать себе голову. Когда я в детстве болел, Друн мне много читал, и сумел порядком надоесть с этим проклятым Тёрном… — Эван крепко обнял Вайолет, притянув её к себе и с наслаждением вдыхая аромат волос. — К чёрту это всё, давай-ка спать, я сегодня просто чертовски, как никогда, устал от всего этого. Чёрт, и так гудит в голове, как будто меня приложил своей дубинкой тролль... Они, тесно прижавшись друг к другу, наслаждались близостью и теплом, слушая завывания несильного ветра за ставнями и громкий треск поленьев в камине. В полусне, тихо разговаривая о чём-то, ещё долго лежали без сна, то замолкая, то снова продолжая замирающий разговор. Еле заметный сквозняк тихо поворачивал колючий веночек оберега в ногах постели Вайолет, и, глядя на него, чему-то улыбаясь, она прикрыла глаза. Тело Эвана, лежащего рядом, заметно расслабилось, его дыхание стало более размеренным и глубоким, и, улыбаясь чему-то, сжимая его руку, крепко обнимающую её, девушка тоже заснула.