The flowers on the Heath

— Ты видел Эйласа, Друн? — Бенедикт стоял в мастерской своего брата, наблюдая за тем, как тот, не торопясь, настраивает мандолину. Он сидел в кресле, и неуверенный жёлтый свет освещал только его фигуру, теряясь в затенённых углах чердачного помещения. Сейчас, вечером, мастерская почти потеряла своё необычное очарование из-за отсутствия верхнего освещения. А ярко-зелёный куст аконита, мерцающий тёплыми бликами света на блестящих листьях, и ещё не сбросивший все синие лепестки соцветий, выглядел слишком необычным и чуждым, как залежавшийся снег в цветущей весенней проталине. Клетки с несколькими воронами были накрыты холстиной; птицы спали, и их не было слышно. — Да, конечно видел, а ты думал, меня интересовала только охота? — Друн тронул струны и пригнулся к деке, прислушиваясь к звуку и хмурясь. — Так и думал, рассохлась… Воздух от каминов становится слишком сухим, не нужно было тебе хранить её в спальне. — Эйлас, Друн. Расскажи про него. — А, да. Прости, — он выпрямился, отставив в сторону инструмент. — Он уже никогда не сможет вернуться к нам, ну, ты понимаешь. Страшен образом и духом, я бы так сказал. — Всё настолько плохо? — Бенедикт тревожно всматривался в лицо старшего брата. — Это ведь он напугал Вайолет, заглянув к ней в окно, да? — Да, тогда насыпь и колья ещё не были достаточно хороши, и вместе с медведем бедолага бродил тут кругами, временами заглядывая на огонёк. — Чёрт, Друн, перестань так говорить о бедном мальчике! Он остался совсем один в лесу, и некому было о нём позаботиться! — Да-да, конечно, уже, — мужчина усмехнулся, закинув ногу на ногу. — Мы действительно не подумали тогда, что он сможет выжить. Совсем как Эван, да? Хмуро посмотрев на него, Бенедикт ничего не ответил. — Все были твёрдо уверены, что звери его растерзали насмерть, и сил искать его тело не было ни у кого, — они помолчали с минуту. — Недавно прилетел ворон из Тамуэрта, в столице официально объявлена зима, и все тракты закрыты. Представляешь? — он широко развёл руками и случайно задел струну мандолины, которая отозвалась на прикосновение тоскливым нестройным звуком. — У них наконец-то наступила зима, братец! — Да, давно пора… — о чём-то задумавшись, Бенедикт никак не прореагировал на сарказм и прислонился к столу, на котором стояло несколько бутылей тёмного стекла и лежала стопка неряшливо сложенных книг. — Я рассказал кузине, как можно найти Фрейю. — О как! — рассмеявшись, Друн скрестил руки на груди, тут же откинувшись назад и положив ногу на ногу. — Ты говоришь об этом, как будто старушка поселилась в башне нашего неправедного привратника! Да тут — два шага, подумаешь, почти день и ночь ходу через лес. Да это же для девчонки — раз плюнуть! А если учесть, что она с твоей подачи уже начиталась страшилок для благородных скучающих дам, то я могу только пожелать ей счастливой дороги. Или, постой, — он преувеличенно серьёзно уставился на брата, нахмурившись. — Возможно, скоро ей понадобится более свободная одежда, всё дело в этом? — Замолчи, — сказав это абсолютно беззлобно, Бенедикт поморщился. — Если бы мы могли сами проводить её туда, к Фрейе, но так как это невозможно, то, боюсь, в конце концов Вайолет придётся самой проделать этот путь. — Почему же не можем проводить? Её мог бы туда доставить Рональд, если бы… — Если бы он был порядочным человеком, Бен, — Друн развёл руками, и ворон, спящий в клетке, вдруг глухо каркнул во сне. — Знаешь, я вот вообще не уверен, что проснусь завтра. И что переживу эту зиму. Подумай об Эйласе — для него это была первая и последняя настоящая зима, парень не совладал с собой — и вот он, плачевный результат. Чедвику тоже досталось — но он смог остановиться. Давай подумаем вдвоём, сколько продержится Эван? — С ним всё должно быть в порядке, Друн, — лорд Мотт слушал старшего брата напряжённо и внимательно, и его постоянно сжимавшиеся пальцы выдавали волнение. — Ты же сам был уверен, что с Эваном ничего подобного не произойдёт, а если это так, то и Вайолет будет в безопасности. Ты же всё верно рассчитал… — Он взрослеет, Бен. И становится сильнее, — улыбка на бледном лице старшего егеря стала лёгкой и немного грустной, как будто они говорили о скорой весне. — И я теперь ни за что не могу поручиться, — он вяло мотнул головой в сторону своего стола у стены, заставленного стеклянными сосудами разного объёма. — Он сам теперь всё контролирует, я не могу заставить Эвана что-то делать или не делать, ты же прекрасно понимаешь. И это же на самом деле совсем неплохо. Неизбежное случится, рано или поздно… Они оба немного помолчали. — Пусть девочка попробует добраться до Фрейи. Не знаю, примет ли она её, или оставит замерзать в лесу, но, возможно, это будет её единственный шанс пережить зиму, — Друн снова взял в руки отставленный инструмент, тронув струны. — Старая ведьма знает про неё, и, возможно, безумие ещё не окончательно пожрало её разум. Так говоришь, ты показал ей дорогу на старом гобелене? — Да, и Эван тоже говорил с ней, но ты же сам понимаешь — никто из нас ни разу не ходил по Старой Дороге, и кто знает, правду ли о ней пишут книжные мастера, — Бенедикт вздохнул. — Я ведь знал последнего книжника этого замка, ты тоже должен его помнить. Бедолага больше времени проводил с кружкой эля, чем с книгой и чернилами, и не вернулся из города после очередной зимы. Ты как раз тогда служил с лордом Беллом. — Да уж, летняя служба на юге не идёт ни в какое сравнение с хорошей зимой. Я не дружил с ним, но мы встречались несколько раз у побережья, — Друн сделал короткий звучный аккорд, тут же прижав струны пальцами. — Интересные вещи про него говорили, знаешь ли. Ходили слухи, что он женился на девице из семейства Мэдук, да только что-то там вышло не так. Не то она оказалась недостаточно родовита для него, не то её родня обманула с приданым… Это, между прочим, мать нашей Вайолет, если ты ещё не понял. Бедняжка умерла почти сразу после родов, и поговаривали, что это был для неё не самый худший вариант. Муж её совсем не любил, думаю. — Странная история, да… — взяв в руки небольшой томик со стола, Бенедикт задумчиво вертел его в руках. — Впрочем, мало отличается от той, что рассказывают про мою мать. Только… — Только твоя мать была любима, не забывай, — говоря это, Друн кивнул брату. — И это не могло не причинять горя моей матери, черти её дери. — Ты всё ещё не простил Фрейю? — Давай не будем об этом, — резко поднявшись, Друн бросил инструмент на кресло. — Пожалуй, нам всем нужно будет съездить развеяться, поохотиться. Кроме Вайолет. Я что-то чувствую, Бен. И это не только из-за погоды. Возможно, и я останусь завтра здесь, у меня нехорошее предчувствие. — Да, пожалуй, ты прав. Охота и холод нас развлекут и кого-то отвлечёт от насущного, хотя бы на время. Последние два дня у меня разыгралась жуткая мигрень, — Бенедикт встал и размял плечи. — Это то, что нужно.

***

      Вчера они заснули вместе, о чём-то тихо говоря, и последнее, что помнила Вайолет — рассказ Эвана о том, как они вдвоём с Друном довольно давно отправились ловить рыбу. Их напугал огромный кабан-секач, которого младший принял, естественно, за злого тролля. До этого она слушала бесконечные рассказы про то, как нужно идти через лес к Фрейе, и про то, что главное — не оглядываться и идти прямо, потому что, если сойдёшь с дороги, то второй раз при свете этой луны уже не ступишь на неё. Почти как в сказке про Тернового Короля… Проснувшись, Вайолет поморщилась, неловко потянувшись в смятой постели. Спать в одежде — не самое лучшее решение, да ещё и не одной. Улыбнувшись, она провела рукой по грубому меховому одеялу, но Эвана рядом не было. Дверь её комнаты была приоткрыта, и это было, вообще-то, непривычно. Замок был и внутри, и снаружи, в виде засова, но дверь отлично закрывалась и так. Она была плотно пригнана, и даже несмотря на то, что немного рассохлась от печного отопления, сама никогда не открывалась. Вайолет одёрнула на себе одежду, быстро умылась и кое-как привела себя в порядок. В коридоре было пусто, холодно и тихо, высокий потолок и стены глухо отражали звук шагов по деревянному полу, и на лестнице тоже никого не было видно. А вот в кухне Вайолет застала очень непривычную картину. Здесь было пусто, видимо, мужчины, позавтракав, уже занялись повседневными делами. Но необычно было не это. Печь, обогревавшая как кухню, так и служившая для нагрева воды в купальне, не была растоплена. И это было удивительно. Здесь, внизу, в полуподвальном помещении, как будто располагалось сердце дома, и его хранителем был старый Влад. Но и его не было нигде видно. А ещё… Горы немытой посуды громоздились неровными стопками на столе, а лохань для мойки — небрежно прислонена к стене. — Влад! Доброе утро, где ты? — постояв в ожидании ответа, Вайолет направилась к чулану, в котором ночевал слуга. Но там, вполне ожидаемо, тоже никого не окзалось. Его постель, расстеленная прямо на сене, была не смята, а столбик свечи, пристроенный на металлический поставец, был не тронут. Её не зажигали прошлым вечером. Вздохнув и осторожно тронув колючий оберег, висящий перед входом в чулан, Вайолет некоторое время бездумно наблюдала, как он тихо вращается на слабом сквозняке, еле заметно шевеля птичьими перьями. — Ладно, тогда для начала затопим печь, — такого ещё ни разу не происходило, в замке Мотт уклад был настроен давно, и в глубине души у неё уже начинала расти тревога. Печь ещё не остыла с вечера, и оживить огонь в её недрах оказалось не так уж и трудно. Тёплой воды пока не было, и Вайолет решила подняться наверх, посмотреть, есть ли там ещё кто. Хотя, выходя из своей спальни, она уже ощутила давящую тишину старого дома, когда в холодных коридорах отчётливо слышны сквознячные трели, производимые свинцовыми рамками оконных стёкол и зимним холодным ветром. Ей пришлось подняться на самый верх. Все комнаты на последнем этаже, где жили охотники, были пусты, их двери открыты настежь. Холодный свет из незашторенных окон обнажал суть их нехитрого быта, тут было пустовато и обстановка не радовала глаз разнообразием. В некоторых каминах угли ещё теплились. Только из-за прикрытой двери мастерской Друна доносились какие-то неясные звуки, напоминающие неумелый наигрыш на струнном инструменте. — Вайолет? Заходи, не стесняйся, — голос Друна прозвучал приглушённо из-за неплотно прикрытой двери. Она, толкнув дверь, осторожно вошла внутрь. Всё, как обычно: вверху тихо качался на цепях крылатый ящер; оттуда лился холодный утренний свет, выхватывая из тени центр большого помещения. Друн сидел на кресле, даже не привстав при появлении девушки. Несколько полностью оплавившихся свечей говорили о том, что он, скорее всего, не спал почти всю ночь. Аконит за его спиной уже почти сбросил цвет, и его подсохшие грозди когда-то ярко-синих соцветий сделались сморщенными и местами коричневыми. — Доброе утро, Друн, — Вайолет остановилась, невольно отмечая, что её нож закреплён на поясе, и всё ещё достаточно тяжёл. — Я никого не встретила в замке, где все? Он сидел, откинувшись назад, на спинку глубокого старого кресла, прикрыв глаза рукой, как будто свет от стеклянного купола резал глаза. — Всего-то лишь на охоте, и, думаю, раньше третьего дня никого ждать не стоит. И это будет первая хорошая охота за всю зиму. — И Влад? — она запнулась. — Странно, Эван мне ничего не сказал. Мы вчера… — она смешалась. — Мы вчера с ним были вместе… — И что? — он заметно оживился, глянув на Вайолет из-под ладони. — Вы были вместе? Прости, но я не побоюсь быть невежливым и всё же спрошу. Ты не понесла от него дитя? Сведя брови, несколько раз моргнув и выдохнув, она тихо, но твёрдо ответила: — Нет. — Это точно? Ты уверена, Вайолет? — Друн ждал ответа, подавшись вперёд, и она поняла, покрываясь мурашками от нехорошего предчувствия, что её ответ очень важен. — Уверена, мы с ним не… Мы не были вместе как муж и жена, — она сглотнула. — Что происходит? Зачем вы это спрашиваете? Вздохнув, старший егерь явно с облегчением расслабился, убрав руку от лица и на секунду поджав губы. — Видишь ли, с его ребёнком в утробе ты не ступила бы на Старую Дорогу, а без этого шансы добраться до Фрейи ничтожно малы. Я бы даже сказал, что в такие морозы шансы равны нулю. Медленно, но неотвратимо, все странности, случайности, двусмысленные взгляды и неосторожные слова складывались в понятный для неё узор. «Нет, я же тебе говорю, по ней может пройти только человек, идущий при лунном свете», — это были слова Эвана, и теперь она понимала, почему он так говорил. Ребёнок неведомого, наследник древнего проклятия Тернового Короля не дал бы ей оставаться в полной мере человеком… — Пожалуйста, расскажите мне всё… — она пробормотала это вполголоса, чувствуя, как слабость и волнение делают ноги как будто слепленными из мягкого теста. — Хорошо, я попробую, — резко встав, Друн подошёл к этажерке, на которой громоздились в большом количестве стеклянные сосуды с плотно притёртыми пробками. — А потом ты сразу же уйдёшь, Вайолет, потому что луна сегодня почти в зените, а небо ясное. И он рассказал то, что считал нужным. Эван рос здоровым, весёлым ребёнком. Его мать, красивая и властная женщина, отдавала всю любовь родному сыну, почти не замечая двух старших сыновей своего мужа. И это устраивало всех, даже лорда Мотта. Он не всегда соответствовал её представлениям о богатом, удачливом муже красавицы из хорошего рода, и теперь она все свои усилия и любовь дарила своему первенцу. Но многое для миледи Мотт изменила болезнь мальчика. Эван заболел по осени, тогда в постепенно наполняющихся людьми городах медленно разгоралась эпидемия потной лихорадки. Обозы сновали по раскисшим от дождей дорогам туда и обратно, заполняя городские кладовые припасами и увозя обратно, в далёкие поместья, смертельную заразу. Как ни странно, никто больше не заболел, кроме Эвана. Просто однажды утром его старшие братья с отцом вернулись с ночной охоты, и на руках у лорда Мотта лежал его сын, а его длинные светлые волосы были мокрыми от болезненной испарины. — Ты, это ты погубил его! — миледи кричала, позабыв о достоинстве и своей обычной надменности, терзая руками рубаху на груди мужа. Лорд Мотт только приподнял брови, и, осторожно убрав руки жены, вышел из детской. С мальчиком остался Друн, их обоих пришлось закрыть в комнате, где зимой выдерживали на карантине заболевших. Миледи Мотт под руки, почти силой увели в её покои, потому что остаться ухаживать за больным она бы не смогла в таком состоянии. А вот Друн, бастард лорда Мотта, мог. Он ходил два года до этого в учениках лекаря в Тамуэрте, и сам изъявил желание быть при брате. А вот потом началось что-то неподобающее. Эван менялся. Не вовремя, не дождавшись зимних морозов и долгих, снежных ночей. Друн давал Эвану настой аконита, чтобы сдержать превращение, потому что для ребёнка стать неведомым было слишком опасно. Только взрослый человек мог хотя бы отчасти контролировать свой инстинкт убийцы и жажду безудержной охоты за теплокровными созданиями, а в замке, переполненном людьми, слугами и домочадцами — такое было немыслимо. К тому же, неокрепшее детское тело не выдерживало такой нагрузки, а если такая беда и случалась, то ребёнок неизбежно погибал. Сборы на зиму, в Тамуэрт, были спешно прекращены. Вернее, все были отправлены в город гораздо раньше положенного срока, а миледи осталась. Одна, без прислуги, и даже без своей горничной. Постепенно зимняя хворь отпускала Эвана, но он оставался крайне слабым. Лекарь, спешно приглашённый из Тамуэрта миледи Мотт, посчитал слабость и истощение следствием перенесённой потной лихорадки, а незнакомые ему симптомы и малокровие списал на неудачное лечение Друна. Многие слышали о проклятии Тернового короля, но об этом не было принято говорить в приличных домах с приезжими, и лекарь сделал вывод, что мальчик выздоровел чудом. Но то, что слишком раннее обращение удалось предотвратить, было большой удачей. Отныне, каждую зиму, даже с середины осени Эван был вынужден принимать ядовитый настой, который сдерживал его, и никто из обратившихся не причинял ему вреда. — Но я недооценил его мать, — он вдруг прервал свой рассказ, и Вайолет увидела, как его руки сжались, стиснув край столешницы. — Впрочем, как и свою. — он замолчал, опустив голову и задумавшись, и она не спросила его ни о чём. — Я не лечил его, это не лечится, просто пытался это остановить, — Друн, не глядя на Вайолет, сосредоточенно капал жидкость коньячного цвета в кружку из тусклой меди. — Что остановить? — Вайолет спросила, уже прекрасно понимая, каким будет ответ. — Его слишком раннее превращение в «неведомого», как называют это непричастные к этому, — он, кивнув сам себе, вернул флакон с жидкостью на место, прикрыв его пробкой. — Вот, ровно семь капель. Как ты уже поняла, никакой потной лихорадки у него не было. С ним я начинал с трёх капель настойки аконита, и видела бы ты, как бедного мальчика корчило, — он задумчиво вертел в руках сосуд с жидкостью. — Он кричал, и мне приходилось затыкать ему рот, а его сумасшедшая мать билась в двери, пока её силой не уводил отец. Чтобы заглушить стоны, я громко читал вслух книгу, и с тех пор он помнит «Сказки тёрна» наизусть. Если честно, я был уверен, что Эван покинет нас день на пятый, но он, как ни странно, выжил. Если обращение происходит вовремя, в старшем возрасте возмужания, то нет боли, всё естественно, но с детьми — по другому. На ночной охоте мы не уследили за ним, он ходил во сне, бывало, и в этот раз его понесло к каким-то чертям в сторону ручья. Эван свалился туда, а выбраться не смог. К утру любой ребёнок его возраста давно бы умер от холода и страха, но он вот выжил. Только благодаря тому, что его гораздо раньше времени забрала зимняя хворь, будь она благословенна. Тем мы и отличаемся от других: примерно лет с тринадцати-четырнадцати перестаёшь ощущать холод, но это свойство обнаруживает себя только с наступлением зимы, а Эвану оно спасло жизнь. А потом — однажды ты просыпаешься, и, как говорится, Терновый Король забирает нового загонщика для своей Дикой охоты. Кто в пятнадцать, другие в восемнадцать лет, но не раньше. Люди пропадают прямо со своих постелей, из лордовских спален или клетей для слуг. Все, кто соединён кровью и холодами, уходят в леса вместе, и не должны возвращаться в свои дома, пока поветрие не отпустит их. Вайолет молчала, глядя куда-то вниз. — И до сегодняшнего утра он держался, — Друн, поморщившись, опрокинул в рот настой аконита. — Чёрт, — сморщившись и содрогнувшись, он продолжил. — Несколько древних северных семейств имеют лордов и домочадцев-мужчин, несущих на себе проклятие зимнего поветрия, и им нет нужды уходить в город. А тем, кто зимует под защитой высоких стен — незачем знать то, что происходит с их близкими с наступлением холодов. И я уже никогда не скажу, что это проклятие. Думаю, когда-то только это странное свойство помогало выжить в самую стужу, и те, кто жил на этих землях до нас, умели лучше обращаться с этим даром. Они построили здесь первые замки, и их руины ещё есть в лесу. Даже наша летняя усыпальница построена ими, и её, в отличие от замка, не перестраивали. Нижние ярусы склепа до сих пор заполнены их захоронениями, и говорят, даже сейчас там, вокруг, зимой бывает неспокойно. Не знаю, как первые лорды этих земель жили с этим, но они явно знали больше. Сейчас самое опасное время для Эвана — первое обращение. Перед тем, как поветрие касается первый раз, временами кажется, что он сходит с ума. Кровь как будто горячее, в лесу зверьё само идёт под нож, а звуки и ощущения становятся гораздо ярче. Человека как будто разрывает на части, он противоречив и чем-то всегда озадачен. Впрочем, ты же видела Эвана, парень сам был не свой весь последний месяц. А затем — освобождение, просыпаешься однажды утром — и ты уже другой. Движения и инстинкты настолько резки, что оказываешься там, куда упадёт взгляд, быстрее мысли. И тогда приходится уходить из тех мест, где ещё живут люди и домашний скот. — Эти колья на насыпи, и ров… — Да-да, всё верно. Это не от тех, кто идёт с северных пустошей, а от добрых соседей и самих хозяев жилищ. Лорды и их домочадцы, остающиеся на зимовье и обратившиеся, частенько охотятся на всё живое, и ничего так не помогает сохранить замок и лошадей до весны, как хороший кол с капканом, — он, глянув на Вайолет, печально улыбнулся, присев обратно в кресло. — Нет-нет, никто не обрастает шерстью, не превращается в когтистое чудовище, как в сказках, всё остаётся прежним, почти. Меняется только сила и быстрота, а разум почти заменяют инстинкты. Такие старые, битые жизнью волки как я, умеют сдержаться и не сильно навредить окружающим, а вот Эвану сейчас приходится нелегко. Он слишком долго, годами искусственно удерживал свою сущность, надеясь, что аконит поможет ему продержаться и эту зиму. Прошлой зимой я увеличил дозу, но холода он не ощущал так же, как и мы, а зимнего поветрия удалось избежать. А сейчас, — Друн криво улыбнулся и отсалютовал Вайолет пустой кружкой, — он, как никогда, был заинтересован в своей человеческой сохранности, скажу я тебе. Не знаю, насколько Эван превысил дозу зелья, но, наверняка, сработал обратный эффект — аконит больше не действует, и сегодня утром парня понесло в лес. Нет-нет, не стоит переживать за него, с ним Бенедикт и все охотники, они присмотрят за ним и Чедвиком, а вот Эйласу уже не помочь. — Почему? — спрашивая это, Вайолет безвольно опустилась на скамью, столкнув с неё медную ступку с пестиком, которая с громким звоном покатилась по деревянному полу чердака, но никто даже не глянул в ту сторону. — Обратившись впервые, передвигаясь слишком быстро, не рассчитывая своих сил, легко повредить себе. Ветви деревьев в лесу режут человеческую кожу, как масло. Старый валежник под снегом — может прошить насквозь ногу, а дикий зверь, встретившийся на пути новообращённого — поранить и одновременно стать добычей неведомого. Да, всё заживает гораздо быстрее, чем у обычного человека, но шрамы остаются, и они бывают страшны. Я видел Эйласа в лесу, всё его лицо и тело изорваны в клочья, и он уже не сможет говорить. Пробыв слишком долго в лесу, парень уже никогда не сможет вернуться к обычным людям. С наступлением весны такие, как он, уходят туда, за Крайние Земли, и иногда возвращаются назад, следующей зимой. Отсюда и все эти разговоры про оживших мертвецов и Дикую охоту. Мужчины в нашем роду, да и в некоторых других севернее Тамуэрта, меняются зимой. Не все, зимнее поветрие касается только родных по крови, и кто знает, скольких бастардов прижил, к примеру, мой дед. Обратившиеся в неведомых люди как стая голодных волков, одержимых охотой за добычей, и их мало что может остановить. И, скажу я тебе, если бы не эта особенность жизни на севере, не думаю, что люди здесь смогли бы выжить в древние времена. Проклятие Тернового Короля, вот как это называют южане, а те, кто обращается в неведомого, назовут его благословением. — Вы тоже пьёте аконит, зачем он вам? — Только для того, чтобы поговорить с тобой, к примеру, — Друн поморщился. — Меня хватит на час, не больше. Я начал принимать его сравнительно недавно, острого отравления уже нет, но добился только того, что могу отложить своё обращение совсем ненадолго. Тогда, у конюшни, с этим проклятым медведем, я смог помочь тебе, а с наступлением сильных морозов даже иллюзия контроля пропадает. Так что сейчас тебе, Вайолет, придётся уйти. Я… вскоре уже не смогу быть тем, кого ты знала до сих пор, — он кивнул в сторону двери. — Охота и движение, стремление пожрать всё теплокровное — вот, чем одержимы неведомые, чтобы выжить. И их не видно человеческому глазу, потому что они — не как стрела, а гораздо быстрее. Иди в библиотеку, там есть ход в западной стене, за панелью у камина. Выйдешь в конюшню, а оттуда — ступай к лесу. Луна взойдёт сегодня рано, почти сразу после обеда, и только на Старой Дороге ты останешься в безопасности, её магия пока ещё действует. — Я могу зайти взять тёплую одежду? — говоря это, Вайолет сама не понимала, как может спрашивать таким спокойным голосом, но всё происходящее, кажется, всё же было реальностью. — Да, как раз успеешь, и забери кота с собой, — он замолчал, и вдруг неуловимо быстрым движением, которое Вайолет не смогла отследить, поставил кружку на деревянный стол. Вернее, она просто услышала звук касания жести деревянной поверхности, и на столе появился сосуд, а Друн даже не пошевелился. Совсем. Свет продолжал литься сверху, холодные блики на медной утвари, тёмных флаконах, пыль на стеклянных сосудах… Всё, как обычно, но это повседневное спокойствие отныне становилось обманчивым. Всё вокруг безмолвно обещало Вайолет, что она никогда не поймёт происходящего, и ничто здесь, в поместье Мотт, отныне не станет прежним. — Не забудь закрыть двери конюшни снаружи, и забери своего кота. И ещё, скажи, ты ведь шпионила здесь для своего отца? — Он поручал это мне в своём письме, но я не… — наступив себе на подол, пятясь назад, она чуть не упала, потеряв равновесие, и не выдержав напряжения, побежала прочь. Друн говорил ещё что-то, но она уже бежала по коридору, путаясь в домашнем платье, и в голове крутилась только одна мысль, забивая всё остальное: «Эван, почему ты не рассказал раньше?» Бессильная отчаянная злость на давала ей сосредоточиться, и Вайолет, хватаясь за стены, пару раз чуть не упала. Всё, хватит. Нужно остановиться и прекратить, заставить себя забыть всё, чтобы… Выжить и потом, возможно, когда-нибудь, высказать ему всё. Внезапная, причиняющая почти физическую боль тоска сковала её тело, и Вайолет обхватила столб опоры на лестнице, ведущей вниз. Этого «когда-нибудь», скорее всего, уже не случится. Всё вокруг поплыло, белёные стены и чёрные морёные балки плавно перетекали друг в друга, размытые её слезами… — Эван, Эван, Эван… — она шептала его имя, не в силах заставить себя прекратить. Не сразу, но остановиться всё же получилось. И Вайолет, всё убыстряя шаг, стала спускаться по скрипучей лестнице, загоняя свою боль внутрь.