The flowers on the Heath

      Со дня появления Вайолет в замке Фрейи прошла уже неделя. Старая ведьма ничуть не нуждалась в чужом обществе, да и по всему было видно, что предпочла бы провести эту зиму в одиночестве. Но, тем не менее, зачем-то она терпела свою гостью, и Вайолет становилось тревожно, когда она думала о причинах. Фрейя ничуть не была похожа на человека, который склонен помогать ближнему, а её привычки в повседневной жизни порой внушали Вайолет отвращение. Она не брезговала, к примеру, прясть из шерсти павших животных в лесу, уверяя со зловещей ухмылкой, что по весне отстирает в лесном ручье эту пряжу, отбелит — и затем с выгодой продаст на первой же ярмарке. — Эти городские вертихвостки знают, у кого самая тонкая и струящаяся шерсть, а уж из чего она сделана — это не их короткого ума дело. Я и мыло варю такое, что у меня его выкупает сразу всё жена бургомистра Тамуэрта, а знаешь, из чего оно сделано? Естественно, Вайолет заверила, что это ей совсем не интересно. Её тоже усадили прясть, и она без труда освоила эту нехитрую науку, потому что пробовала это делать и раньше. Сначала Фрейя не доверяла своей гостье прялку, но затем, убедившись, что Вайолет достаточно аккуратна и внимательна, только хмыкнула, когда увидела, что её пряжа почти не отличается от сделанной Фрейей. — Будешь брать шерсть для своей пряжи вот отсюда, поняла? — она показала ей ларь, сплетённый из липы. — А вот эту, вонючую, даже не смей трогать, а то… — её лицо на секунду стало свирепым. — Сморщишься и вмиг постареешь, как я, поняла? Теперь Вайолет каждый день носила снизу, из колодца под башней, воду в деревянных вёдрах, а затем — дрова для себя и Фрейи. Их тут было в избытке, видимо, об этом в своё время позаботился Друн, да и сама хозяйка башни неплохо орудовала топором. И не только. Руки уже успели обветриться, а лицо по вечерам горело от холодного воздуха на улице — и огня в камине, ближе к которому Вайолет жалась перед сном, прежде чем забраться под холодные одеяла. Утром она вычищала камины прежде, чем затопить, и выносила золу. Бесконечные мысли о замке Мотт и его обитателях стали почти привычными, и, к своему удивлению, она не раз сама себе удивлялась, когда бесконечно думая о произошедшем, начинала говорить вслух. А её собеседник, естественно, был Эван… Иногда, долгими зимними вечерами — она до слёз и неудержимой злости спорила с ним, частенько отвечая ему в голос, и только услышав снизу окрик Фрейи, замолкала. С Друном, Бенедиктом и Владом Вайолет тоже говорила, но только про себя, и их беседы, как правило, носили куда более мирный характер. Днём, раза два в неделю, Фрейя уходила на охоту, и частенько приносила тушки подмороженных, уже выпотрошенных зайцев и тетеревов. Она не боялась разделывать свою добычу прямо в лесу, уверяя, что её обходят стороной не только неведомые, но и хищное зверьё. — А вообще, скажу я тебе, почище человека хищника ещё поискать, и дело тут не в том, неведомый он или нет. Как-то вечерком Вайолет удалось расспросить Фрейю, что за величественные развалины начинались прямо за башней, скрываясь в снегах и густых лесных зарослях. Сейчас было трудно оценить их реальный размер, но размах поражал. — Этот замок построили мои предки, да вот только вышло так, что род оскудел и почти все, кто остался, ушли за Крайние земли вместе с одной слишком уж длинной зимой. А кто не ушёл — плохо кончили. Там, на стенах, когда сойдёт снег, хорошо видны следы адского огня. — Она смотрела в камин, раскуривая глиняную трубку с длинным деревянным мундштуком, и языки пламени плясали в её бледно-голубых глазах. — Даже я не знаю, как выглядит герб моего рода, он давно сбит с ворот и со стен… И тех стен-то уже почти не осталось. Слишком, слишком много неведомых, увлёкшихся Дикой охотой… После зимы всегда остаётся мало женщин, а те, что прячутся в городах, частенько не желают возвращаться в свои замки, предпочитая сбежать от одичавших за зиму мужей. Да только разве от неведомого убежишь? Я вот тоже всё хотела по-первости сбежать от лорда Мотта, он же всё-таки, как-никак, убил моих обоих братьев, да и отца свёл в могилу… Только далеко я не убежала, да… И потом хозяйничала в его замке целую зиму, так-то вот. Она замолчала, глубоко затянувшись горьковатым дымом и прищурившись. — Лорд Ричард был не чета своим сынкам, с их чванливостью и высокомерием, разговор у него всегда был коротким. А моего Друна эти высокородные испортили своей треклятой учёбой. Носился, тоже, было дело, с этим подыхающим белобрысым щенком, тьфу! — она смачно сплюнула в огонь. — Если бы пришёл ко мне за советом, уж я бы дала ему какую-нибудь отраву вместо аконита, чтобы его черти съели, этого засранца! Как же, думали, будет пить борец, и излечится от проклятия, ага. Поветрие возьмёт своё, только лишь за дело возьмётся хорошая, с крепкими морозами, зима. А если и есть средство избавления, то никто о нём не знает, даже мой сын. Я-то ему ничего не сказала, потому что негоже отвергать то, что тебе досталось даром, только по праву рождения… Она зыркнула на Вайолет. — Что, не нравится, когда так говорят про твоего черноглазого красавчика? Подожди, скоро он пообвыкнется, ещё увидишь его, — и то, как старуха улыбалась и кивала, опять Вайолет не нравилось. Впрочем, как обычно. А лес вокруг жил своей жизнью. Бывали и бесснежные дни, и тогда, если хоть на несколько мгновений выглядывало солнце, всё вокруг превращалось в сказочный, искрящийся миллиардами кристаллов, волшебный мир. Но смертельно опасный. Один раз Вайолет увидала совсем рядом со входом в башню чей-то растерзанный труп, вернее, выпавший снег слегка присыпал багрово-алое месиво, в которое был превращён безупречно белый покров. Ночью она слышала крик, резко оборвавшийся, и кто это был — оставалось только догадываться. На следующий день на этом месте уже ничего не осталось, но она теперь не отходила дальше первой стены полуобвалившегося строения, ближнего к башне. И ещё кое-что тревожило Вайолет — кто-то, бывало, как будто приходил ночами к Фрейе. Однажды, уже глубокой ночью, она проснулась от того, что в камине прогорели все угли. Мороз уже несколько дней только крепчал, и к утру частенько всё тепло уходило, если не закрыть чугунной заслонкой дымоход. Сделав это спросонья под самые утренние сумерки, Вайолет услышала какие-то звуки снизу. Громкий, с гулким эхом стук. Проход вниз, как и все стены, был завешен шкурой, но из-под неё были видны слабые отсветы. Значит, Фрейя зажгла свечи, а это было очень необычно для неё. Снизу доносился её голос, но не обычное гнусавое бормотание, а нечто совсем другое. Как будто в одночасье старая ведьма помолодела лет на тридцать. Вайолет долго прислушивалась к этим звукам, не понимая ни слова, и сама не заметила, как задремала до самого утра, обнимая Кловиса, который ни о чём не беспокоился.

***

— Не побоишься сегодня остаться одна на ночь? — этот вопрос Фрейя задала Вайолет сразу, как только та осторожно опустила на пол бадью с ледяной водой. — Одна? А вы куда пойдёте? — растирая озябшие с улицы руки, она растерялась, почувствовав, как страх снова просыпается, завладевая её мыслями. — Ещё поспрашивай меня, как же, — забрав бадью, Фрейя налила холодной воды в глиняный горшок. — Вот, запаришь себе кашу, и не забывай топить и здесь, снизу. Если совсем выстужишь, спасибо я тебе не скажу. А куда иду — не твоё дело. Сейчас морозно, значит вьюжить не будет, самое время. Вайолет, растерявшись, молча смотрела, как Фрейя одевается, встряхивая свой короткий меховой плащ с капюшоном. — И не вздумай соваться в лес, ко мне тут ни одна тварь не сунется, ни живая, ни мёртвая, а тебя — так на кусочки порвут, как коршун кролика. И кота своего не выпускай. — Она смерила Вайолет взглядом и хмыкнула, покачав головой. — Вот же, досталось мне… Иди за мной, кое-что покажу тебе. Они вдвоём поднялись в полукруглое помещение, где теперь жила Вайолет, и Фрейя, сняв откуда-то с пояса связку ключей, отомкнула деревянную дверь, ведущую наверх. Они медленно поднимались по полустёртым ступеням, и тут постепенно становилось всё холоднее. Узкая лестница была ещё к тому же заставлена туго связанными или открытыми мешками с сушёными припасами, видимо, эту часть башни ведьма использовала как кладовую. Больше всего тут было сушёного тёрна, а так же маленьких яблочек-дичков, разрезанных пополам или целиком высушенных на солнце. Мешки с зерном были переложены пахучими травами — полынь и чёрная бузина, мята и багульник. — Вот, здесь у меня кое-что хранится, и хватит до самого лета, как видишь. Они поднялись ещё выше, последняя дверь в конце лестницы была закрыта на ржавый засов, и Фрейя, чертыхаясь, с трудом отворила его, тут же шагнув на смотровую площадку под ветхим деревянным навесом. — Можешь без меня ходить вот сюда, да за водой, под башню. Здесь почти не было снега на деревянном полу, навес выступал за края кирпичного невысокого ограждения, и, казалось, что они забрались очень высоко. Уже ощущался несильный, но очень колючий из-за мороза ветер, и его шум в деревьях изредка дополнял скрип сухого дерева. Кое-где макушки сосен и елей давали просветы, в которых, впрочем, почти ничего, кроме снега, не было видно. Огромное, заснеженное белое безмолвие поражало. Снег сегодня не шёл, и очень далеко, размытые морозным маревом, над лесом виднелись мутно-серые силуэты Диких гор, сразу за которыми начинались Крайние земли. Отсюда хребты казались очень маленькими, но их суровая красота поражала и пугала одновременно. Впрочем, как и бескрайний лес вокруг… Никаких признаков человеческого жилья, даже следа не было видно от Цветущей пустоши и замка Мотт. Как будто весь мир покрыт заснеженным безмолвным лесом. Хриплое, глуховатое карканье разорвало обманчивую тишину. А Фрейя, выглядывая наружу, пытаясь заглянуть из-под деревянного навеса в небо, неожиданно звонко засмеялась. — Гермет! Старый негодяй, ну-ка, иди сюда! На каменный бортик сел крупный, взъерошенный ворон, тут же ещё раз издав глухой, отрывистый звук, не похожий на карканье. Ворон, сложив крылья, оглядел, вертя некрупной блестящей головкой, всё вокруг, и только уже после этого вскарабкался на предплечье ведьмы, которое она подставила ему. На фоне белого снежного марева и бескрайних просторов казалось, что птица черна, как смола, но Вайолет вскоре разглядела, что многие перья, скорее, какого-то грязно-серого цвета, а сам ворон достаточно стар и велик. И эта птица не прилетела из замка, там таких не было. — Таак, вот и пришло то самое время… — Фрейя вытащила откуда-то из-под брюшка ворона металлическую капсулу, и, раскрыв её, стряхнула посланника с руки. А Вайолет следила за её лицом. Сейчас оно разрумянилось от ветра и мороза, глаза женщины внимательно вглядывались в тонкий полупрозрачный пергамент, а на шевелящихся губах появлялась торжествующая улыбка. — Так, пошли вниз и запомни — дверь на смотровую площадку всегда держи запертой, а вниз, в лес — даже и не вздумай соваться! Напряди столько, чтобы я не подумала, что кормлю дармоеда. И, думаю, когда вернусь, устроим с тобой пир. У меня есть хороший повод, девочка, очень хороший! Она явно была обрадована хорошими вестями, но совсем не спешила делиться. Ворон покорно забрался на плечо Фрейи. Вскоре они уже были внизу, и там их встретил Кловис, встревоженно зашипевший на крупную птицу. Какие-то вопросы задавать было бессмысленно, и вскоре Фрейя, захватив плетёные снегоступы, спустилась вниз, в лес, недобро глянув на Вайолет из-под закрывающейся крышки люка. Управившись со всеми делами, Вайолет подбросила дров в камин и, обняв Кловиса, устроилась перед очагом в комнате Фрейи. Она открыла два узких окна, которые были мало того, что завешены, так ещё и закрыты ставнями — как она поняла, исключительно для сохранения тепла. Видимо, в замке окна закрывались по той же причине — или чтобы скрыть от неё то, что происходило ночью вокруг замка. Теперь скупой дневной свет давал возможность рассмотреть жилище лесной ведьмы, и что удивительно — здесь в окнах были стёкла — видимо, об этом в своё время тоже позаботился Друн. Впрочем, после большого количества книг наверху, удивляться было нечему. Она поёжилась от пронзительного ощущения ностальгии. Слишком многое при холодном свете дня было похоже на кухню в замке Мотт. Начищенная утварь, те же красные перцы, висящие над камином… Но главное — то же ощущение уюта у тихо потрескивающего огня. А её верхняя комната — чем-то имела сходство с мастерской Друна. Кловис, лазающий в тёмном углу, у кровати Фрейи, вдруг громко фыркнул и зашипел. Тут же глухо каркнул старый ворон, облюбовавший себе место подальше от огня, на ржавом держателе для факела. Оглянувшись, Вайолет убедилась, что птица спит, нахохлившись и прикрыв блестящие глаза веками-плёнками. — Кловис, ты чего? Она встала и чуть не споткнулась о кота, бросившегося ей в ноги. Убрав его с пути и погладив по напряжённой вытянутой вверх спинке, она заглянула в угол за кроватью. Там было темно, но в нос ударил неприятный, омерзительный запах. Свалявшаяся шерсть — и вонь дикого зверя, вот что это было. А Кловис всё шипел за её спиной. Не рискнув шарить там рукой, Вайолет зажгла свечу и разочарованно перевела дух. Это было неоконченное вязание, и Фрейя явно использовала для него ту самую вонючую шерсть, которую запрещала ей трогать. — И что тебя так напугало, это вонючее рукоделие? На сегодня основным занятием было прядение — прялка у них была одна, и заниматься ею Вайолет могла, когда Фрейя была не дома или делала что-то другое. Но сначала очень хотелось почитать — прясть можно было и при скудном свете камина, а свечи лишний раз жечь не хотелось. Быстро сходив наверх, она устроилась в деревянном кресле перед камином и, поглаживая тихо урчащего Кловиса, нашла нужный лист пергамента.

✖♦✖♦✖

      Утро началось ещё с одного неожиданного подарка. Грайне по своему обыкновению спустилась в сад и, присев на замшелую каменную скамью у стены, нашла письмо. Оно не было подписано, но чутьё подсказало ей, что оно предназначалось именно ей. Замерев и оглянувшись, она нетерпеливо сломала безымянную печать, быстро пробежав послание глазами. Её двоюродные братья, заключив договор с неким рыцарем по имени Диармайд, готовы были выкрасть её, как только король вступит в очередную войну или устроит большую охоту. Казалось, освобождение уже не за горами, потому что Король Терновник никогда не засиживался в своём замке надолго. Его обширные владения часто требовали внимания. Война и охота — вот главные и жестокие увлечения короля. А сегодня утром правителю было не до неё — в замок приехали послы из южного королевства заключать очередной позорный мир. Недавняя битва с восставшими вассалами многим показала, на что способен жестокий государь. К вечеру все дела были решены, впереди ужин, на который Грайне велено явиться. Она теперь в тёмно-синем, тяжёлый шёлк стягивал тонкий стан и приятно холодил кожу, а рубины на шее всё так же мерцали, отсвечивая цветом крови на бледной коже. На пиру сегодня были гости, приехавшие издалека: Диармайд, верный рыцарь короля, и его сестра, Эовин. Молодая женщина была красива и печальна, она молча сидела за столом, никак не отвечая на ласковые слова своего брата и не участвуя в общей беседе. Как и Грайне. Если первая покинута, выдана замуж и отослана прочь с королевским бастардом, то вторая сидит по левую руку короля не по своей воле. А король весел, ранний ужин медленно переходит в ночной разнузданный пир, устроенный в честь выгодного мира с южными правителями. Никем не замеченная, Грайне тихонько выскользнула из зала, уходя к себе. Она знала, что в любую минуту король может призвать её, и поэтому не сняла нового платья и тяжёлых украшений, холодящих шею и пальцы. Сама не замечая, она заснула, так и не дождавшись своего господина. Ночью её сон был некрепок, ветер бился в стёкла, и косой холодный дождь стучался в окна, заставляя камин дымить. Ей снился длинный и сумрачный сон — как будто она опять бежит по лесу, и что-то страшное нагоняет её. Упав на влажную хвою, Грайне попыталась подняться, но чуть не задохнулась от ужаса, потому что ветви деревьев ожили и не пускали её. А поняв, что вместо рук и ног у неё — стройные копытца косули, она задохнулась от ужаса, тут же проснувшись. — Что тебя испугало? — его тихий шёпот согрел прохладную щеку. — Это всего лишь я, и уже утро. Да, утро уже наступило, а серые предрассветные сумерки поглядывают в окно. Теперь чудовище спит, оставив на время разум и тело человека. Это не ветви терновника, это его сильные руки крепко обнимают её, прижимая к себе, и Грайне на секунду закрыла глаза, чувствуя спиной его мерное дыхание и тепло. Она почти не дышала, ощущая горячие волны желания, идущие от его тела. — Что ты видел в лесу сегодня? Чью жизнь забрал? Она сказала это тихо, закрыв глаза и несмело накрывая своей ладошкой его руку, лежащую у неё на груди. — Олень и заблудившийся земледелец, — он отвечает просто, как будто девушка спросила, силён ли был ночной дождь. — Ночью не на что смотреть, чутьё само ведёт охотника прямо к добыче. Тебе грустно? — Да, — она почувствовала, как он целует её шею сзади. — Ты холодная, я согрею тебя. И первый раз Грайне сама повернула к нему лицо, несмело потянувшись, коснулась его губ своими. Ещё ночью они забирали чью-то жизнь, а теперь дарили ей нежный поцелуй. Не разрывая объятий, король уже гладил её тело под струящимся шёлком, освобождая девушку от него. Она сама прижималась к его груди. Боясь дышать, в первый раз замирала от наслаждения, когда он любил её… Больше ничего не имело значения — только то, что она сегодня сама хотела почувствовать, как он дышит, забирая её тело, согревая и утоляя их общее желание. С трудом вывернувшись из кольца сильных рук, Грайне обернулась и посмотрела в его тёмные, горящие страстью глаза. Она почти задохнулась от наслаждения, выгибаясь и вздрагивая, даря жестокому королю то, что он до сих пор брал у неё почти силой. Обессиленные, они долго молча лежали на разорённой постели. — Ты сможешь отпустить меня когда-нибудь? — Отпустить? Если только ты отдашь мне самое дорогое, что у тебя есть. — А разве ты ещё не забрал всё это? Смеясь, он поднял к себе её лицо, почти касаясь бледного лба своим. — Нет, ещё не всё, — улыбка медленно гасла в его глазах. — Не буди меня и никуда не уходи. И Грайне замерла в его объятиях, глядя на занимающийся рассвет в узком и высоком окне своей спальни. Боясь пошевелиться, чувствуя обжигающее дыхание на своей щеке и всё поглощающую тоску. Такой печальной и несчастливой судьба представилась ей, что слёзы сами потекли из глаз. Став сначала невольной жертвой безжалостного захватчика, сегодня она сама отдалась ему, задыхаясь от счастья и, кажется, такое случилось с ней не в последний раз. И она не верила, что братья смогут помочь ей — ещё никто по своей воле не уходил от Короля Терновника. Выдохнув и решив про себя, что скорее умрёт, чем дальше будет влачить жалкое существование, деля по своей воле постель с убийцей отца, Грайне осторожно потянулась дрожащей рукой туда, где под тяжёлыми медвежьими шкурами в постели был спрятан украденный кинжал. Этим она искупит своё предательство, сможет отомстить за своё унижение и… И потом принять смерть, потому что, если всё получится, то никого несчастнее её на свете не будет. А король мирно спал, и его лицо тёмного ангела было, как никогда, прекрасно. Собрав последние силы, прошептав: «Прости…», Грайне резко замахнулась клинком, стараясь попасть прямо в его тихо вздымающуюся грудь.