The flowers on the Heath

      Сон оборвался слишком резко, и Вайолет, казалось, даже подпрыгнула на кровати. Кловиса рядом не было, он сидел на узком подобии подоконника, и, глядя куда-то вниз, громко и угрожающе шипел. — Эй, ты чего там? — Вайолет приподнялась на локтях, вглядываясь в сумеречной полутьме в силуэт кота. Окно она вчера не стала завешивать, посчитав эту предосторожность бессмысленной. Что толку прятаться за хлипким стеклом, если нечто запросто выдавит деревянную раму? Но Кловис явно был встревожен. Камин давно погас, и в трубе посвистывал ветер, даже при закрытой задвижке находя щёлку. Вайолет медленно встала, тут же почувствовав, как холоден остывший воздух в башне. Дощатый пол был прикрыт старыми, полувытертыми шкурами, но и они были не теплы. — Клов, ну-ка… — Вайолет замерла, протянув руки к коту. На бело-синем, абсолютно гладком снежном покрове, внизу, темнели какие-то силуэты. Абсолютно неподвижные, только ветер раздувал обрывки одежды, и их было много. Фигуры людей не двигались, не переговаривались друг с другом, а просто замерли, как будто в страшном, парализующем сне. Головы уже были припорошены снегом, напоминая муку, и Вайолет, не в силах оторвать глаз от этого жуткого зрелища, всё металась взглядом между мощных еловых стволов, снова и снова натыкаясь на ещё более смутные тени под сенью заснеженной хвои… От ступора её пробудил кот, с жалобным мяуканьем неловко забравшись к ней на руки, он как будто искал у Вайолет защиты, пряча мордочку с холодным носом где-то у самой шеи… Одной рукой поддерживая Кловиса, другой, вся дрожа, она медленно, и как можно осторожней опустила на узкое окно ледяную на ощупь шкуру, загораживаясь от вездесущего зимнего ужаса, который всё ещё совсем не понимала. И ровно за мгновение, перед тем, как совсем закрыть окно, взглядом скользнула туда, не удержавшись. Внизу, под стенами башни, никого не было. Дрожащей рукой поправив тяжёлый занавес, Вайолет побрела к камину, где ей с трудом удалось высечь и разжечь огонь. И она была уверена, что это всё не показалось, Кловис был её свидетелем.

***

— Вот, я же обещала тебе, что сегодня у нас будет пир? — Фрейя была в необычайно хорошем настроении, и её и так недобрые шутки приобрели ещё более зловещий характер. — Хорошая у меня сегодня добыча, и мяса хватит на целый месяц. Олень, представь себе! Ну-ну, не гляди так, он был жив и донельзя прыток, мертвечину я не ем. Она вынимала из заплечного мешка куски подмороженного мяса, которые стукались друг об друга. После они складывали их в бочки с солью, перекладывали сушёной бузиной от мышей и уносили наверх, на ту самую лестницу, ведущую к смотровой площадке. Откуда-то появился и мешок с дурно пахнущей шерстью — это явно было взято с туши мёртвого животного, но какого, Вайолет не желала знать. Его Фрейя молча сунула туда же, где хранилось её рукоделие. — Что, напряла достаточно? — она придирчиво рассмотрела мотки пряжи, сделанные Вайолет вчера и сегодня. — Смотрю, и башню ты не выстудила. Что, Гермет, коту ты не выклевал глаза, да? — она потрепала уворачивающегося ворона по голове, дёрнув его в конце за тяжёлый клюв, и тут же получив от него резкий, и, видимо, довольно болезненный удар. — Вот ведь, старый чёрт… Что, никого тут не было? — этот вопрос был напрямую задан Вайолет, и ведьма стояла около неё, угрюмо всматриваясь в глаза девушки. — Да, сегодня под утро я видела в окне людей, или мне показалось, — она сама всё ещё была не уверена, что это был не сон. — Утром не осталось никаких следов на снегу. Вайолет замолчала, потому что Фрейя засмеялась, кивнув ей и явно радуясь таким новостям. — А что ты хотела увидеть в самом сердце леса, да ещё у старых развалин, в которых только ветер воет ночами, да призраки мечутся, разыскивая свою давно утраченную жизнь? Вот — она сунула в руки девушки свёрток. — Брусника с болот. Закипяти воду, это лучшее средство от выпадения зубов по зиме. Мясо подождёт до завтра, а сейчас — снимешь с огня взвар — ступай наверх, и чтобы до утра… Вайолет не слушала Фрейю с её всегдашними угрозами, кажется, она стала даже привыкать к ней. И сейчас совершенно неожиданно для себя поняла, что рада её благополучному возвращению.

***

      И снова — резкое пробуждение, на этот раз посреди ночи. Кловис тоже не спал, в затухающем свете камина он сидел мордой к проходу вниз, завешенному шкурой, и на тихое предложение Вайолет вернуться к ней никак не прореагировал. Он был неподвижен и напряжён, и когда она попробовала его забрать, не дался в руки. Внизу было тихо, не было слышно ни голоса Фрейи, ни ничего другого. Ведьма не говорила сама с собой, не вела свои обычные споры с невидимыми собеседниками, и, сама не понимая до конца, что она делает, Вайолет стала медленно спускаться вниз. Оттуда шёл холод, но было достаточно светло. Фрейи не было нигде видно, в камине всё ещё пылал огонь, а на столе была откупоренная бутыль вина, которую из замка принесла Вайолет. Казалось, это было так давно… Она тихо вздохнула, кутаясь в свой плащ, который накинула на плечи перед тем, как спуститься вниз. И тут что-то произошло. В кресле, повёрнутом к огню, что-то пошевелилось, там, оказывается, был человек. Вайолет, стоя в проходе, у края лестницы, видела только высокую спинку сидения, но сейчас сидящий выпрямился. И это не была Фрейя. Ведьма спала на своей кровати, и отсюда казалось, что это совсем юная женщина, потому что облако растрёпанных волос прикрывало морщинистое лицо, а её тела не было видно под ворохом одежды и шкур. Вздрогнув, вмиг замерев и чувствуя, что сердце медленно останавливается, Вайолет тихо прошла на середину комнаты. Сидящий был мужчиной, и сейчас, в профиль, он был очень похож на Эвана. Воспоминание вспышкой пронеслось в её голове. Та самая ночь, одна из тех, которые они провели вдвоём на чердаке конюшни — когда пылающий огонь печи освещал его лицо, отражаясь в крупных, немигающих зрачках тёмных глаз… Мужчина был светел волосами, глаза его были темны — но он был как будто старше Эвана. Но каким-то непостижимым образом, Вайолет знала, что не совсем ошиблась. Наклонив голову, он мрачно и неподвижно смотрел вперёд, не сводя взгляд с огня. Крупные, тяжёлые руки были сжаты и покоились на коленях, истрёпанный в клочья шерстяной плащ прикрывал кольчугу тонкого плетения, укрывавшую его тихо вздымающуюся грудь сильного воина. Ещё мгновение — и он резко, неуловимо быстро повернул голову в сторону Вайолет. И она, вздрогнув, осела назад, ощущая, как ужас медленно и неотвратимо стискивает ледяной рукой её сердце. Это никак не мог быть Эван, он просто не мог быть таким! Левая сторона лица, так похожего в профиль на Эвана Мотта — была изуродована. Кожи там не было, белые зубы были обнажены в вечном оскале, глаз выступал наружу, не прикрытый веками, посеревшие от ветра и мороза мышцы лица медленно стягивались в страшной улыбке… Жуткая, обнажённая во всём своём уродстве личина неведомого. И через мгновение, длящегося как будто вечность, её грубо, немыслимо быстро снесли с места, ударив о камень стен или пола. Впрочем, это было уже не важно, потому что Вайолет вместе с падением окончательно потеряла связь с реальностью.       Видимо, пролежала на полу она недолго, потому что, когда сознание медленно вернулось к ней, вокруг мало что изменилось. Огонь всё так же полыхал в камине, разве что углей немного прибавилось. И никого не было рядом. Ни ночного гостя Фрейи, ни самой ведьмы, даже Гермет молчал. Ворон спал, поняла Вайолет, и его не было видно. И было холодно. Она с трудом поднялась на ноги, всё тело ныло, и голова гудела — значит, удар об пол был неслабым. Медленно встав, Вайолет поняла, почему, несмотря на пылающий камин, по полу тянуло холодом. Люк вниз, к колодцу и выходу наружу, открыт. Туда заглянуть она не осмелилась, но медленно подойдя к неаккуратно завешенному замёрзшему окну, посмотрела на улицу. Луны не было, но уже занималось утро. На голубом, искрящимся снегу, под неподвижными, заснеженными елями, были отчётливо видны два силуэта. Фрейя, а это была она, медленно и осторожно коснулась плеч высокого мужчины, сняв с него некое подобие плаща, который остался у неё в руках — в то же мгновение он, этот человек, исчез. Растворился в ночи, как будто его и не было. А Вайолет услышала даже здесь, в башне, как отчаянно и громко завыла Фрейя, рыдая в голос, и в ответ ей глухо каркнул откуда-то сверху Гермет, потревоженный во сне.

***

      Утро было снежным и как будто совсем немного потеплело. Снег валил крупными хлопьями, и Вайолет, не застав по утру Фрейю в башне, сама затопила камин. Её с самого пробуждения мучила головная боль — затылок после вчерашнего падения наливался свинцовой тяжестью, и в руках была необычная слабость. Кловиса не было, видимо, его успела выпустить Фрейя, Гермет ходил по полу, ковыряя клювом всё, что ему попадалось, и изредка как будто произносил отрывистые слова, которые Вайолет не понимала. Впрочем, она и не прислушивалась. Все её мысли были заняты тем, что она увидела ночью. И ещё — страшным, немыслимо невыносимым приступом яростной ностальгии… Лицо резко повзрослевшего Эвана в профиль — и его вторая, уродливая половина — не давали ей покоя. Вот она, та самая разгадка сцены, изображённой на старом гобелене, висевшем в тёмном углу у кухни, в замке Мотт. Два персонажа — человек, рыцарь в латах — и чудовище, искорёженное и замахивающееся на своего противника ветвью тёрна… Железо и меч не защитят, проклятье Тернового Короля уже пряталось под панцирем металлического доспеха, и победа всегда будет за зловещим Тёрном. Резко поднявшись и тут же ощутив дурноту, Вайолет бросила пару поленьев в камин и пошла наверх, намереваясь дочитать то, что могло если не дать подсказку, то хотя бы отвлечь на время — эти проклятые «Сказки Тёрна», которые, кажется, с каждой новой частью становились всё угрюмей и страшнее.

✖♦✖♦✖

      Всего доля секунды понадобилась спящему зверю, чтобы почуять опасность. Её слабая рука — в тисках его ладоней, сталь со звоном улетела вниз, на каменный пол, перед этим легко ранив короля в предплечье. Нависая над нею, он нахмурился, ещё не решив спросонья, как ему поступить. Не спуская глаз с лица замершей в его руках Грайне, он, не торопясь, медленно слизнул кровь, сочащуюся из руки. — Никогда не знаешь, где тебя ждёт судьба, — его голос был спокоен, а в глазах уже разгоралась буря, которую не остановить. — Я был до сих пор достаточно терпелив с тобой, но сейчас, пожалуй, придётся преподать тебе урок, Грайне. Зажмурившись, она почувствовала его губы на своих, у них был вкус крови и опасности, и она задыхалась, потому что её шея была сдавлена. Его кровь на их губах — как вино, оно заставляло широко распахнуть глаза, ощутить желание попробовать ещё. Горячее дыхание обжигало, движения и прикосновения почти грубы; причиняя боль, оставляя на нежной коже заметные следы. Ей было велено не выходить из своих покоев, пока она не смирит свой нрав. Но самым настоящим наказанием для Грайне стало то, что король, по сути, остался равнодушен к её попытке убить его. Она не могла ему угрожать, потому что её просто не воспринимали серьёзно. Любовница короля наказана, и он оставил её без сожаления, тут же отдав распоряжение начать дневную охоту. А Грайне только через десять дней вышла из комнаты, пряча израненное тело и душу под длинными одеяниями. Она ушла в сад и безмолвно остановилась, когда увидела у стены, на своей любимой скамейке, молодую женщину, мать своего бывшего воспитанника. — Моё имя Эовин, — она улыбалась губами, но в глазах застыла глубокая печаль. — Ты была добра к моему сыну, а мой брат говорит, что ты несчастна и красива. Говорят, тебя любит наш король. — Это можно ли назвать любовью? — она, сжав губы, сдёрнула тонкую вуаль с головы, обнажая припухшее от плача лицо, и Эовин отвела глаза. — Как тебе удалось уйти от него? — Грайне спросила это, надеясь на честный ответ отвергнутой любовницы. — Я родила ему сына, и он отослал меня, — она помолчала, вздохнув. — Когда под сердцем я понесла его дитя, то уже не боялась вида крови, и могла спокойно смотреть на чужую смерть. Побудь с ним на охоте, и если тебе захочется отведать живой крови или сырого мяса — знай, ты будущая мать сына короля. Ничего не ответив, Грайне вышла из сада, вспоминая с содроганием, как ещё тогда, тем утром, испробовав свежей крови на губах короля, хотела ещё. Ночью, когда покои короля опустели, в её дверь постучались. Диармайд со своими оруженосцами выкрал Грайне из королевских покоев, и к рассвету они уже были далеко от замка. Рыцарь хорошо знал лесные тропы и дороги, и к вечеру следующего дня они остановились на границе с родными землями принцессы. Лошади были измотаны длинной дорогой без отдыха, люди утомлены, а спасённая Грайне не промолвила ни слова. Ночь наступила внезапно, и костёр медленно угасал в лесном сумраке. Девушка забылась в тревожном сне, и ей опять казалось, что она бежит по ночному лесу, но в этот раз страха не было. Очнувшись от сна, она услышала чей-то крик. Лошади бились на привязи в ужасе, несколько животных уже порвали упряжь и бежали прочь. Рядом никого не было, все люди как будто растворились в ночной темноте, но Грайне уловила в воздухе запах опасности и свежепролитой крови. — Здравствуй, любимая, — этот голос прозвучал у неё в голове, а снаружи только усилился шум ветра в столетних елях. — Ты убьёшь меня? — Нет, любимая, в тебе — моё дитя, и сейчас нет во всём свете ничего драгоценнее тебя. — Где ты? — Грайне привстала, озираясь, но никого не видя. — Я — везде: рядом с тобой, вокруг тебя, позади тебя, над тобою и под тобой. Ни к чему меня сейчас видеть. Я отведу тебя к братьям, но через три года вернусь, чтобы забрать своё. — Ты отпустил когда-то Эовин, почему же не можешь так же поступить со мной?! — Ты — королевского рода, и родится наследник. — Но я — не твоя королева, мы не давали друг другу обетов! — Мне не нужны клятвы людей, нужна только кровь и магия, что есть в ней. Тут же тёплые руки подхватили Грайне, и она закрыла глаза, почувствовав тяжёлое дыхание зверя. Звёзды ласкали своими холодными взглядами её закрытые глаза, подглядывая с небес сквозь макушки вековых елей и дубов, ветви деревьев сами отстранялись с пути, а её тело согревалось в тесных и бережных объятиях. Поутру у стен её родного замка спящую Грайне нашла стража, и тут же принцессу проводили к двоюродным братьям, которые уже не чаяли увидеть сестру живой. Потихоньку жизнь наладилась, но все скоро заметили, как изменилась принцесса. Она больше стремилась к уединению, ничего толком не рассказывала своим братьям, а они ничего и не спрашивали Грайне о жизни в пленении. Всем было ясно, что бедняжке приходилось несладко, и никто ни в чём не мог её упрекнуть. Зато она стала большой любительницей охоты и не брезговала вместе с егерями пробовать на вкус полусырое мясо только что убитого зверя, слегка обжаренное на костре. По ночам слуги частенько замечали, что спальня её пуста, а вставала Грайне уже ближе к обеду. Но с молодыми женщинами на сносях ещё и не такое бывает, не так ли?