The flowers on the Heath

Мёртвый лорд

      В северном краю, на самой границе обитаемого мира, случилась беда — была объявлена война. Все местные лорды должны были быть призваны на битву, король этих земель срочно собирал армию вассалов. И владетель замка Кнебб тоже отправился на войну по призыву своего сюзерена. В замке оставалась его жена, юная леди Кнебб, которая вот-вот должна была родить первенца, и лорд уходил на битву с тяжёлым сердцем. В случае его смерти положение новорожденного наследника замка было бы шатким, а уж если родилась дочь — и того хуже. Времена шли смутные, но лорд Кнебб был отважен и верен своим клятвам. Как раз в тот день, когда состоялась битва, и родился его маленький сын. На улице бушевала первая снежная буря в этом году, и ветер завывал на все лады за окнами, как будто пророча несчастье. Все подходы и дороги к замку были занесены, и теперь долгое время никто не мог добраться туда. Несмотря на дурное предзнаменование, новорожденный оказался здоров и крепок, а леди быстро оправилась от родов. Но никто в замке не знал покоя, ожидая вестей. Рядом с замком было глубокое озеро, оно-то и дало лордам и замку имя. Вода в нём была чистой, а дна не было видно. И даже днём в спокойной, тёмной воде можно было увидеть отражения звёзд, мерцавших в самой глубине. Никто не пил оттуда, смертельный холод сковывал любого, осмелившегося войти в те воды. Считалось, что дно водоёма соприкасается с миром мёртвых, и мертвецы днём видят свет небес — через толщу озёрной воды. А вокруг были непролазные леса, которые пересекали путанные, долгие дороги. Мало кто там, за лесом, знал путь к озеру Кнебб, но хозяева замка не жаловались на уединение. В лесах было много дичи; чистые и скорые ручьи, впадающие в озеро, давали достаточно рыбы, а земли приносили урожай. И вести до этого места доходили долго… Леди Кнебб была занята новорожденным сыном, и это на время позволило ей забыться. Но старая леди, мать лорда Кнебб, не знала покоя. Она предчувствовала недоброе, и так как невестка не желала слушать её угрюмое бормотание, частенько бродила по пустым коридорам и залам в одиночестве. Слуги побаивались её, на вид-то женщина была вылитая ведьма. А кого красит старость? Но, как бы там ни было, старая леди частенько уходила одна в лес, а возвращалась уже в сумерках. — Мой милый сыночек — самый красивый! Глазки — чисты, как небеса, а маленькие ручки скоро станут сильными, как весенний ветер! — Небеса не так хороши и красивы, когда смотришь на них со дна озера, скажу я тебе. А весенний ветер, коли силён, так ничем не лучше зимней бури, — вот, что бормотала старуха, когда молодая мать лепетала над её внуком, склонившись над колыбелью. — Ах, матушка, да как вам не стыдно такое говорить у детской кроватки! Ещё накликаете беду! — так отвечала ей молодая леди Кнебб, беря маленького наследника на руки и отворачиваясь от угрюмой свекрови. — А что её кликать, если она уже у порога, — старуха отступила назад, а в спальню леди робко заглянула служанка, приглашая её вниз. Выглянувшее солнце растопило первый снег, и только что приехали люди сообщить дурные вести о хозяине замка.

***

      Эта зима была необыкновенно длинной и холодной. В это время года замок никто не посещал — все дороги были занесены снегом, и пройти через бескрайние леса могли только опытные охотники да жуткие твари, которые появлялись каждой зимой. Никто их не видел, а те, кто встречал — уже ничего не могли рассказать, потому что не возвращались из леса. Сын лорда потихоньку рос на коленях у своей так рано овдовевшей матери. Сначала леди Кнебб была, конечно, безутешна, но потом потихоньку скорбь притупилась, а горе как будто спряталось глубоко внутри — и только внимательный собеседник мог уловить в её нежном голосе и в глазах нотки печали. Когда у неё забирали сына, она как будто замирала, бездумным взглядом глядя в узкие окна, или на огонь в камине. И так и сидела на одном месте, раздумывая о чём-то, пока не приходило время обеда или же отхода ко сну. Многие считали, что ей нужно бы снова выйти замуж, когда пройдёт время траура. Поговаривали, что по ночам молодая женщина уже шьёт себе новое приданое, и её тихое пение разносилось по тёмным коридорам пустого замка. А старая леди Кнебб после горестных известий стала совсем плоха. Она не ослабела и не ушла в себя, как молодая жена лорда, а совсем наоборот. Целыми днями её не видели в замке, потому что ночевала старуха теперь не в своей спальне, а в разных местах. Иногда её заставали поутру в конюшне; в другой раз один из егерей уверял, что видал женщину в лесу, бредущую по колено в снегу и тихо говорящую сама с собой. Но, как бы там ни было, вскоре наступила весна. Снег почти весь стаял, только в тени вековых деревьев ещё оставались большие серые сугробы, не спешившие уступать землю просыпающейся весне. Ручьи и озеро наполнялись талой водой, лёд потрескивал и темнел. Звери и птицы радовались тому, что пережили зиму. Как и люди в замке — даже молодая мать, казалось, ожила, и в её глазах появилась надежда. Озеро Кнебб наконец освободилось от льда, и его воды вышли из берегов, затопив окрестности и почти подступив под самые стены старого замка. Солнце редко пряталось за тучи, запах влажной земли тревожил и людей, и лесную живность, напоминая о летних дождях. А когда дороги просохли, на земли лордов Кнебб пришли гости. В той самой битве, в которой сгинул молодой лорд, победил иноземный захватчик. Его люди теперь добрались и сюда, желая принять клятвы верности от всех обитателей завоёванных земель. Но навстречу им вышла только молодая леди с младенцем на руках, да полубезумная старуха, бормочущая проклятья. — Правда ли, что ваш лорд больше не вернётся на эти земли? — это был первый вопрос рыцаря, говорившего от имени нового короля. — Если это так, и некому принести клятвы верности королю, то отныне объявляю эти владения своими. Есть ли здесь кто-то, равный мне по положению, благородного происхождения и готовый биться за права этого младенца? — это был второй вопрос. Все молчали, потому что негоже было егерю или крестьянину отстаивать честь и права маленького лорда. — Дай нам время, три дня, пока холода ещё не покинули пределы леса, — это подала голос старуха, и её тёмные глаза недобро блеснули из-под седых бровей. — По законам нашей земли положено объявить сход знати и поиск защитника, и уж тогда предъявлять права на чужое. А леди Кнебб промолчала, прижимая к себе спящее дитя. Она всё ещё была очень красива и молода, и приезжий рыцарь, не стесняясь, смотрел на неё. И когда старая женщина повторила свою просьбу, он согласился, зная, что явиться сюда некому. Захватчики, тем временем, расположились в замке со всеми удобствами. Погреба были открыты, все скудные прошлогодние запасы достали по приказу вновь прибывших, и никто не смел им возразить. Леди Кнебб, устав плакать в своих покоях и уже ни на что не надеясь, поначалу даже решилась по прошествии трёх дней вместе с сыном уйти в лес, в надежде, что хотя бы дикие звери пожалеют их. Всем было известно, какая печальная судьба ожидает вскоре младенца… Многие леди на её месте предпочли бы быструю смерть от кинжала или яда, но не она. Её молодость и красота только-только расцветали, и юной вдове не хотелось потерять всё сразу. Да и дитя ещё можно было отослать прочь, оставив в живых, если, конечно, это позволит новый хозяин замка. Поэтому на второй день она спустилась вниз и, говорят, смогла завоевать расположение ненавистного для всех претендента на земли Кнебб.       А тем временем, сразу же после вызова на поединок, старуха ушла в лес. Никто её не видал в замке два дня, но охотники, проверявшие силки, расставленные на кроликов, уверяли, что видели её в лесу. По их словам, она громко выкрикивала имя своего сына, размахивая тощей рукой, с ладони которой на серый истаявший снег капала кровь из пореза. И вот, третий день подходил к концу. Никто не явился ни в первый день, ни во второй. А к вечеру третьего, когда самозваные хозяева уже праздновали победу, под древними стенами прозвучал рог. В сумерках было плохо видно, кто вызывал на бой, но это, несомненно, был рыцарь. Его лошадь была хоть и велика размером, но измождена; оружие не было начищено и поржавело, а нарамник потемнел от засохших пятен крови. Под забралом шлема было не различить лица, но вид всадник имел грозный. Не мешкая, захмелевший от вина рыцарь, пожелавший владеть замком, спустился вниз вместе со своими оруженосцами. И вот, под покровом наступающей ночи, в свете молодой луны, состоялся бой. Кто возьмёт верх, казалось, было ясно сразу. Лошадь защитника прав Кнеббов была слишком уставшей с дороги, а сам воин не спешил нападать на противника, да к тому же почти сразу получил пару не очень глубоких ран. Но вот, как только в очередной раз хмельные приспешники его противника закричали, требуя немедленной смерти раненого, он неожиданно быстро и легко пронзил своим мечом нападавшего. Так быстро, что никто не смог уловить молниеносное движение. Не останавливаясь, его лошадь тут же принялась топтать всех без разбору, а длинный и тяжёлый меч всадника — рубить всё живое. Досталось и челяди, прислуживавшей захватчикам, и самим воинам, уже хмельным и не ожидавшим такого сокрушительного нападения. Остановился он только тогда, когда перед ним оказалась гора тел, истекающих кровью. А над нею, тихонько посмеиваясь, стояла на ступенях крыльца старая леди Кнебб, опираясь на клюку. — Где моя жена, леди Кнебб? — голос из-под забрала звучал глухо, но отчётливо. — Греет постель убитого тобою врага, — так ответила старуха. — Твой сын всё ещё жив, осталось только задушить змею, предавшую тебя. Ничего ей не ответив, рыцарь спешился и прошёл внутрь замка. Все оставшиеся в живых слуги и челядь бежали от него прочь, и он беспрепятственно вошёл в свою бывшую спальню. Молодая леди Кнебб закричала от ужаса, когда он снял шлем, и что она увидела на месте лица своего мужа — никто не знает. Говорили, что бедняжка сошла с ума и бежала прочь, в лес, где её растерзали дикие звери. А другие рассказывают, что явившийся домой мёртвый лорд увёз её с собой на коне, посадив перед собой в седло, нежно и бережно обнимая. Якобы он медленно въехал на лошади в то самое озеро, как раз тогда разлившееся до самых стен замка. Но больше, после той ночи, их никто не видел среди живых. Старая леди после этого стала нянькой своему осиротевшему внуку и частенько брала его с собой в лес, оставаясь там на ночь. Мальчик рос сильным и здоровым, и редко улыбался. Когда маленький лорд подрос, он целыми днями пропадал в лесу, на охоте, и с самого детства не боялся заночевать в чаще. Своих егерей он удивлял выносливостью и умением ловко разделывать дичь, а ещё хорошо владел луком и мечом. Говорили, что лунными ночами из озера Кнебб выходит могучий рыцарь и учит его драться на мечах. А ещё кто-то из местных жителей уверял, что безлунными ночами оттуда, из озера, слышен плач бедной леди Кнебб. Бабка юного лорда стала со временем совсем немощной и больше уже не выходила из замка, а когда она умерла в глубокой старости, внук велел похоронить её в ладье на берегу озера. С тех самых пор потомки Кнеббов живут в этих лесах, но никто не знает к ним дороги, потому что ни один путешественник ещё не вернулся обратно.       Вот что Вайолет удалось отыскать в старых пергаментных свитках. Дочитывала она уже в неверном свете камина, свечей Фрейя теперь не давала. Кловис, не переставая урчать, уже дремал у неё на коленях, а она сидела у самого огня, перебирая в руках неоконченное вязание. Стоило ли верить Фрейе? Нет, конечно. Она желала зла всем, кроме Друна. Да и ему скорее всего, тоже, хотя и неосознанно. Вайолет верила, что Друн Мотт любит свою семью и ни за что не стал бы поощрять зловещие планы своей матери. Вайолет на вытянутых руках расправила полотно плаща. Именно такой, наверное, и вязала та самая Лит. Видимо, магия её проклятья была посильнее зимнего поветрия, раз для вязания нужно было добывать человеческий волос. И этот самый Король даже помогал ей, убивая бедных влюблённых юношей... Вайолет содрогнулась, поёжившись от холода. Со стороны окна дунуло, сегодня вообще было ветрено, сыпал снег и звуки непогоды не добавляли радости. "Хорошая погода для призыва неведомого", - вот, что подумала она. Но была ли честна с ней Фрейя, рассказывая всё, что Вайолет так хотела знать? Этот вопрос вновь и вновь мучил её. В непорядочности ведьмы Вайолет не сомневалась. Так где же таилась ловушка? Если совершить призыв неведомого на Старой эльфийской дороге, то Эвана может постичь та же судьба, что и его отца, и делать она этого не станет. Но что-то в сведениях Фрейи было не так, и даже описание обряда из сказки про Мёртвого лорда не успокоило Вайолет. Да и как подобное чтиво может вообще кого-нибудь успокоить? А пряжи, между прочим, осталось ещё достаточно много. Вайолет пряла не так, как Фрейя, её нити были тоньше, видимо, дело было в разном сырье. Выстиранное и высушенное затем на морозе, вязание пахло обычной шерстью, но стоило ему намокнуть - ужасный запах возвращался. Не такой сильный, как раньше, но Вайолет прекрасно ощущала его. И, почувствовав это, она вздрагивала, потому что прекрасно помнила то омерзительное ощущение сопротивления тугой плоти, когда нож погрузился в глазницу тура. Из оставшейся пряжи она начала вязать второе полотнище, не надеясь, что на него хватит. Второй плащ вышел узковатым, да и короче первого, и нити теперь кончились полностью. Пришлось даже собирать коротенькие обрезки и клочки шерсти, оставшиеся от прядения. И теперь Вайолет была готова рискнуть.

***

      Следующий день был бесснежным, но ветреным. С еловых лап срывало целые вихри рассыпчатого, колючего снега. Фрейя с раннего утра куда-то ушла, её снегоступов и верхней одежды не было видно, как и Гермета. Стараясь не думать, что ей придётся сделать в зимнем лесу, Вайолет спустилась вниз с заплечным мешком, который собрала заранее. Кловис спал, подрагивая чутким ухом, у погасшего камина, и она не стала его будить. Скорее всего, кот вернулся под самое утро из лесу, и его пустила внутрь уходящая Фрейя. Вайлет упорно шла вперёд, оставив позади башню и огрызки заледеневших стен, торчащих неровными вершинами в сумрачное небо. Ноги в дырявых истёртых снегоступах почти не проваливались, но снег был слишком рыхлым, и идти с непривычки в этих приспособлениях было трудновато. Здесь везде росли кусты терновника, низкие и истощённые из-за тени. Их длинные колючки могли изрядно попортить одежду и даже ранить, поэтому приходилось быть аккуратнее. Она старалась двигаться как можно быстрее, чтобы поменьше думать о том, что нужно будет сделать совсем скоро. Дыхание сбивалось, сердце неожиданно часто и громко стучало уже где-то в горле, а руки предательски мёрзли даже в меховых рукавицах. Солнце вроде бы изредка и проглядывало сквозь морозное марево, поднятое в воздух кружащимися снежинками, но его свет был слишком рассеянным и даже не позолотил макушки заснеженных деревьев. Она уже прилично отошла от башни, и, оглянувшись назад, перевела дух. Небольшая поляна заканчивалась густой порослью темнеющего кустарника, наполовину занесённого снегом и удерживающего на ветвях бесформенные ледовые сталактиты. Тёмные съёжившиеся плоды гроздьями висели на тонких колючих ветках, и Вайолет, опустив вниз свой мешок, поморщилась. То, что ещё не успели расклевать птицы, было ссохшимися ягодами дикого тёрна. На мгновение целый сноп солнечных лучей прошил заснеженный лес, заставив заискриться всё вокруг, даже кружащие в воздухе мельчайшие кристаллы льда - и тут же всё погасло, даже несильный ветер замер. И от этого вспыхнувшего и тут же канувшего великолепия всё вокруг казалось ещё более враждебным. Достав из мешка свёрнутый плащ, Вайолет встряхнула его и накинула себе на плечо, прихватив завязки. Стараясь больше не думать о последствиях, о коварных недомолвках и ловушках Фрейи, она сдёрнула с пояса небольшой остро отточенный нож, когда-то подаренный ей Эваном. Не медля, провела им вдоль запястья. Ранить ладони и пальцы не стоило, потому что на обветренных руках всё заживало гораздо сложнее. Боли почти не было, руки уже замёрзли, но и крови было маловато. И она не капала на снег, редкие капельки падали вниз уже замёрзшим мелким бисером... - Да что же... - Вайолет, нажав на порез, просто опустила руку на снег, и тогда немного крови впиталось в холодные кристаллы, которые жадно забрали всё, что могли. - Эван! - Первый раз это прозвучало несмело, а потом она повторила, но уже громче, и эхо разнесло по лесу это имя. - Эван Мотт! Пожалуй, то, как она его звала, больше походило не на призыв, а на ругательство. Выкрикивая его имя раз за разом, роняя на снег почти чёрный кровяной бисер, неожиданно она почувствовала облегчение. С этим именем из неё выходил тот страх, который она несла в себе с самого замка Мотт; тот ужас, который поселила в её сердце своими рассказами Фрейя, всё пугающее и противоестественное, что она уже сама увидела в этом лесу. Пар от дыхания мгновенно таял в воздухе, а лёгкие и горло уже горели от напряжения, хотя прошло не более нескольких минут. Слишком тихо. Лес как будто замер, прислушиваясь и глядя на неё темнеющими провалами валежника и серым небом в просветах заснеженных елей. Холод уже пробрался выше рук, плечи свело судорогой, и Вайолет, засмотревшись в просвет между стволами, неуклюже закуталась в плащ, скорее всего, испачкав своей кровью. Страх шёл вслед за холодом, и первый раз за долгое время почти полностью овладел её разумом. Вдалеке послышался скрип сухого дерева, затем, гораздо ближе - целый снежный ворох свалился вниз, с глухим, замирающим звуком. В голове Вайолет вихрем проносились мысли - теперь она, как злая старуха по имени Фрейя, ругается и кричит на ветер, проклиная и свою жизнь, и того, кто стал её частью. Её предал отец, затем - Эван, а теперь... Теперь, кажется, исполняется то, чего так хотела Фрейя. Когда снежный вихрь закружился за ветвями замёрзшего терновника, она побежала оттуда прочь. Тонкие ветви терновника с длинными иглами перечёркивали серое, набрякшее снегом небо, холод сковывал все движения, отнимая последние силы, и осознание проигрыша в этой жуткой игре захлёстывало с головой. Но уже не страх, бояться было нельзя. Резкое падение. Лицом прямо в колючий, обжигающий болью тысячи мелких царапин снег, а потом она почувствовала присутствие неведомого, успев напоследок осознать, что это, видимо, всё же конец.