The flowers on the Heath

      Вайолет лежала на снегу, раскинув руки и щурясь на ослепительно сияющее небо. Уже было слышно мелких птиц, а это, возможно, говорило о том, что морозы медленно, но верно отступают. Вообще, не верилось, что эта зима когда-нибудь закончится, слишком уж долго она длилась. Сегодня Вайолет зашла достаточно далеко в лес, и её снегоступы, скрученные из гибких прутьев и сыромятной кожи, поломались от мороза и износа сразу в двух местах. Идти на них всё ещё было можно, главное, не очень быстро, ведь чинить не хотелось. Для этого пришлось бы снимать рукавицы. Добыча была хорошей: в силки попались заяц и небольшой тетерев, и тушка зверька уже была освежёвана. Шкурки Вайолет не забирала, оставляя их на терновых ветвях для сорок и ворон. Со стороны большого куста раздалось громкое карканье, и она повернула голову на звук. Крупный, серо-чёрный ворон уже приступил к трапезе и теперь, очищая клюв о ветви, поглядывал на неё. — Гермет? — она села на снегу, внимательно вглядываясь в птицу и машинально смахивая прилипшие к вороту плаща кристаллы. — Это же ты, старый негодяй? Вайолет инстинктивно провела рукой по щеке, где всё ещё оставался еле заметный шрамик, и засмеялась, потому что через вязаные рукавицы его невозможно было нащупать. Обрадовавшись птице, как хорошему другу, она тут же задала вопрос, который не давал покоя всё последнее время: — Послушай, как там мой Кловис, он жив? Ворон, закончив с клювом, повертел лоснящейся холодными бликами головой и снова издал глухой каркающий звук. — Эй, так что скажешь? Он никак не отреагировал на вопрос и, присев, грузно взлетел, поднимая движением крыльев целый вихрь снежинок. Вайолет молча проводила его взглядом, тихо вздохнула и замерла. Поднимался ветер, возможно, это было к потеплению. Или к очередному похолоданию, чутья на погоду у неё так и не появилось. Эван не должен был появиться ещё дня три, и теперь о пропитании приходилось заботиться самой. Не так давно она наткнулась севернее склепа, далеко в лесу, на ещё одни развалины, но они были гораздо более древними, чем обиталище Фрейи. У подножия мощной скалы, на которой возвышался остов старого замка, всё было заполонено зарослями калины, диким рябинником и вездесущим тёрном, и там ей удалось набрать немного смёрзшихся ягод, ещё не расклёванных птицами. Так что зимний рацион значительно расширился, и можно было приготовить кисло-сладкий взвар, которому её научила Фрейя. В прошлый раз было уже поздновато, сгущались сумерки, поэтому Вайолет и хотела ещё раз сделать вылазку в ту сторону. Встав и осмотрев плетёную конструкцию снегоступов, она всё же наскоро починила их, подвязав поломанные места кожаными шнурками. Пальцы, уже привыкшие к холоду, слушались с трудом. Казалось, если она сделает небольшой крюк, то успеет к тем самым развалинам до темноты. Потому что если сюда всё же заявятся птицы с югов, много от прошлогоднего урожая не останется. Закинув за спину мешок со смёрзшимися тушками, Вайолет побрела вперёд, раздвигая руками тяжелые ветви елей. С недавних пор она стала чувствовать себя в лесу совершенно спокойно, и даже тревожные призрачные голоса, изредка доносившиеся из глубоких вечерних теней, совсем не пугали. К холоду в последние недели три она окончательно привыкла, сжилась с ним и почти не замечала, как будто сама стала зимой. То, что произошло после встречи с Эваном-неведомым, сама её жизнь в древнем склепе, и этот мёртвый лес, наполненный устрашающей магией и противоестественной, жутковатой красотой — всё это для Вайолет со временем стало вполне привычным. Немногие неведомые, которых она могла видеть спящими в склепе, поначалу внушали ужас, но потом… Однажды она увидела Бенедикта, который спал на тёплом полу, и в рассеянном свете мутных зеркал казалось, что он совсем такой, каким она его и запомнила когда-то. Вайолет с трудом сдержалась, чтобы не разбудить спящего, но всё же не стала тревожить то, что сейчас было непредсказуемо. Волшебная пряжа плаща надёжно хранила свою хозяйку, но она понимала, что, возможно, ей не будут рады. Она просто стояла над Бенедиктом и, теребя край своего колючего плаща, долго смотрела на его мерно вздымающуюся грудь под тонкой, изорванной в клочья замшевой рубахой… В итоге, так и не потревожив сон кузена, Вайолет осторожно прокралась мимо — к лестнице, ведущей вниз. Там, под двумя нижними ярусами гробниц, было горячее озеро, в котором изредка можно было искупаться. Спускаться туда было страшно и опасно — как будто в подземное жилище демонов, наполненное паром и серными запахами, но со временем и к этому она тоже привыкла. Пустые гробницы предков Моттов уже не пугали, и иссохшиеся тела женщин и детей, покоящиеся в них, никому не могли причинить вреда. Пару раз проводив её вниз, Эван уходил прочь, потому что без своего волшебного плаща Вайолет становилась слишком уязвимой. От мыслей её отвлёк треск ветвей. Сквозь лес медленно продирался большой снежный тур, такой же, как тот, которого она сама когда-то заколола ради пряжи. Этот был мёртв уже очень давно — шерсть вместе с волокнами смёрзшейся плоти свисала с его боков, обнажая кое-где пожелтевшую кость. Но он не видел и не чуял Вайолет, продолжая медленно брести куда-то на север, как и многие его собратья, встреченные ею ранее. И, провожая его взглядом, Вайолет счастливо улыбалась, потому что его уход туда, к Диким горам, тоже обещал скорое потепление, а там, глядишь, и весну. Она уже дошла до зарослей калины и остановилась отдышаться. Над ней возвышалась пологая скала с остатками древней стены и разрушенными сторожевыми башнями, и на фоне неба и снега эти развалины выглядели зловеще. Спина взмокла под одеждой, немного кружилась голова и совершенно неожиданно захотелось спать. До сумерек оставалось еще немного времени, и Вайолет принялась собирать несклёванные птицами ягоды, сбрасывая их в холщовый мешочек. Снегоступы пришлось снять, ведь пробираться в них сквозь заросли было неудобно. Чем выше по заснеженному склону, тем чаще попадались целые грозди, нетронутые птицами, и вскоре мешок почти наполнился. Остановившись, Вайолет перевела дух и забросила в рот несколько ярко-оранжевых ягод, сморщившись от кисло-горького, слегка сладковатого привкуса. И чуть не подавилась. Сверху, из-за неровного края обвалившейся стены, поднималась тонкая струйка дыма. Кто-то жёг костёр. Вайолет, оглядевшись по сторонам и с трудом проглотив разжёванные ягоды, постояла несколько минут, размышляя. Здесь не могло быть людей, а неведомым огонь не нужен. В этих развалинах никто не жил, она уже бывала здесь и ни следов, ни других примет чужого присутствия не обнаружила. Но кто-то разжёг огонь, здесь, в самой глубине этого спящего зимнего леса, наполненного живой смертью и ночными призраками — наследием страшной северной магии. Как будто вторя её мыслям, где-то вдалеке взревел тот самый мёртвый тур, уходящий прочь… Резко выдохнув и ощущая, как сердце замирает, пропуская удары, Вайолет медленно побрела наверх. Её не могли не заметить, пока она с треском пробиралась сквозь заросли, и бежать прочь, оставляя за спиной неизвестность, было вдвойне неразумно. Прореха в стене открыла заснеженный двор с остатками строений и вездесущими плетями девичьего винограда, заполонившими всё вокруг. Колючие кусты были щедро усыпаны почти чёрными сморщенными плодами, и это был терновник. Вайолет стояла, вглядываясь в то, что видела, и не верила своим глазам. Кострище было зажжено не так давно, и если бы не высокий лес, окружавший её там, внизу, она бы давно смогла увидеть дым в небе. Запаха почти не было, дым поднимался ровно вверх, ветер утих. Потрясенная увиденным, она не сразу заметила охотника, спокойно отдыхавшего у огня, будто вокруг было знойное лето. В страшном зимнем лесу, наполненном мёртвыми зверями и рыщущими в поисках добычи неведомыми. Вайолет замерла в нерешительности, путаясь в мыслях и ощущениях, но охотник не оставил ей выбора — приподняв голову, он еле заметно кивнул, приглашая к огню. И она медленно побрела вперёд, увязая в снегу и ощущая, как сразу стало холодно взмокшей спине. Ноги отяжелели, и становилось всё труднее вытаскивать их из снега, снегоступы-то остались внизу. Она не смотрела на отдыхавшего у костра мужчину, потому что уже знала, кто это. Совсем свежая кровь на снегу — он, как и Вайолет, охотился, и его охота, естественно, была более удачной. Тушка молодой оленихи уже была разделана, и запах крови убитого зверя рвал в клочья ощущение безопасности и ложной уверенности в том, что Вайолет здесь, в этом краю, своя. Лес никогда не сможет быть домом для человека, не выросшего или не погибшего в нём, и всегда найдёт время и место вернуть то, что по праву принадлежит вошедшему в него: страх и непонимание. Огромная лошадь, накрытая попоной, всхрапнула неподалёку, ей не нравился чужой запах. Видимо, слишком давно она не чуяла людей. «Посмотри на меня». Это не было произнесено вслух, но Вайолет не посмела ослушаться. Его лицо было слишком похоже сразу на нескольких близких, которых она любила. Тёмные глаза, как у обоих братьев, такая же бледная кожа и уверенность во взгляде, как у её отца и сира Эдварда. Позже, стараясь вспомнить подробности этой встречи, Вайолет так и не смогла сказать, что за одежда была на Терновом Короле, и говорил ли он с ней о чём-то. Она стояла, неловко привалившись к стволу дерева, и ощущала то, как сама жизнь замирает в её жилах под его взглядом, останавливая свой вечный бег. Её плащ медленно сползал с плеч, нужды в нём больше не было. Он очень скучал, его усталость от бесконечной зимы и Дикой Охоты пронизывала всё вокруг, не давала ветру разойтись в полную силу, а снегу — извергнуть на скованную несильным морозом землю очередную метель. И он читал её, как открытую книгу. Как она когда-то те страшные и завораживающие сказки, принесённые для неё Бенедиктом. Вкус сырой, почти свернувшейся крови во рту, и ей хотелось ещё, но эта кровь, замерзая, со стуком падала вниз, на лёд, красными горошинами. «Раздели со мной трапезу, дитя». А потом началась метель. Вайолет, кажется, заснула, и костёр давно погас. Ей снился всё тот же лес, и его древние сосны и кедры тихо шумели на несильном ветру. Молодая зелень поблёскивала, вся в каплях росы или дождя, как память о бесконечно холодных снегах. Влажная земля внизу, покрытая полуспревшей прошлогодней листвой, сияла отражением неба в проталинах между деревьями. Лес был так стар и высок, что солнечный свет почти не доставал до основания стволов, где даже в жаркий летний полдень ютился прохладный туман. Опять — как воспоминание о только что прошедшей, настоящей, почти вечной зиме, которая лишь на время уступила своё законное место весне и лету. Медленно и осторожно кто-то большой и тёплый дышал Вайолет в плечо и, обернувшись, она увидела взрослого оленя с только что проклюнувшимися рогами. В его огромных живых глазах были ожидание и покорность, и Вайолет, стремясь успокоить животное, осторожно провела рукой по его морде — от лба к чёрному носу. Кто был рядом, сжимая её ладонь и уводя Вайолет всё дальше, во влажную и холодную темноту лесной чащи? Ей бы так хотелось, чтобы это был Эван… Имя Тёрна В положенное время у Грайне родился крепкий и здоровый мальчик. Она не расставалась с ребёнком ни на минуту, не поручала его заботам нянек и всё, что требуется, делала сама. У мальчика было белое лицо, русые, как у матери, волосы, а вот глаза он унаследовал от отца. В день его рождения они были голубые, как небо в ясный день, но не прошло и трёх дней, как они потемнели и стали тёмно-карими. Но молодая мать любила бы его любого, и только сейчас вдруг поняла, что временами скучает по его отцу. Мальчик рос очень быстро, он был очень резвым ребёнком и слишком рано пошёл, норовя убежать от своей обеспокоенной матери. Братья Грайне понимали, что за дитя растёт на коленях у сестры, но ни один из них не сказал ей дурного слова. Каждый из рыцарей чувствовал вину, что в своё время они позволили Королю Терновнику увезти сестру силой. Однако со временем в покоях королевы и её маленького сына начало происходить странное. По утрам Грайне находила на подоконнике необычные вещи — то чёрные перья ворона; то ветвь лесных ягод, которые никто не считал съедобными, и поэтому они назывались «волчьими». А однажды, на краю постели, молодая женщина нашла тельце убитого кролика. — Это мой отец, мама, не бойся, — так сказал ей малыш, увидев испуг на лице Грайне. — Он охотился поблизости, на оленя и кролика, вот и заглянул к нам ночью. Вспомнив о страшной смерти своего отца, а так же о том, что её сыну уже почти три года, она решилась уехать из родного замка. Его стены не смогли когда-то защитить её отца от жуткой магии Короля Терновника, и вряд ли спасут её. Никому не сказав ни слова, однажды утром Грайне собрала самое необходимое и вместе с сыном покинула замок, пока все спали. Не доверяя никому, даже самой себе, она пустила лошадь по дороге, не зная, куда она их привезёт. Мальчик спал на руках у матери, сидя перед ней в седле. — Что это за город, любезный? — спросила она, въезжая в небольшое поселение, обнесённое деревянными стенами. — Тамур, моя милостливая госпожа. Вашу лошадь не надо ли напоить? — Благодарю вас, господин. Где у вас тут городская площадь, на ней ведь найдётся колодец? Грайне последовала указаниям горожанина и вскоре уже хотела спешиться у колодца, но замерла, встретившись глазами с высоким мужчиной, обернувшимся к ней. Глаза его были темны, волосы — светлые, как луч солнца на снегу, а лицо бледно, как утренний иней. Это был Король Терновник, и он стоял у входа на постоялый двор, с удивлением разглядывая молодую всадницу. Тут же развернувшись, Грайне дёрнула поводья, крепче прижала к себе мальчика и как могла быстрее покинула эту площадь и город. Она опять пустила лошадь по дороге, не задумываясь о том, куда она привезёт их. Так, сама не зная, куда едет, Грайне надеялась избежать новой встречи, сулящей ей горе и скорое расставание с сыном. Дело шло к сумеркам, и впереди был виден густой лес, а на его краю возвышались крепостные стены большого поселения. — Что это за город, любезный? — спросила она, въезжая в ворота. — Дхаравал, моя милостливая госпожа. Вашу лошадь не надо ли напоить? — Благодарю вас, господин. Где у вас тут городская площадь, на ней ведь найдётся колодец? И опять она последовала указаниям горожанина, и вскоре уже хотела спешиться у колодца, но замерла, встретившись глазами с высоким мужчиной. Это был Король Терновник, и теперь бежать было некуда, потому что из длинных теней по краям площади выступали его верные егеря и охотники с собаками. — Здравствуй, Грайне. Не прошло и трёх лет, а ты уже спешишь на встречу со мной, — он улыбался, и в его улыбке молодая мать увидела закат и восход солнца, наступление слишком ранней зимы, короткое счастье материнства и горе разлуки. — Нет, я не тебя искала, — она крепче прижала к себе сына и покачала головой. — Что ты делал в Тамуре? — Просто заехал туда после ночной охоты напоить лошадь. На самом деле мы с тобой должны были встретиться здесь, в Дхарвале, моя Грайне. И я был очень удивлён, увидев тебя в Тамуре. Ну, так ты отдашь мне нашего сына? — Нет, нет, только не это… — прошептала она, с ужасом поняв, что сама судьба свела их здесь. Что многие травы растут, не ведая, что уже рождён вол, который будет пастись на них. Что реки, текущие в море, никогда не повернут вспять. И что, видно, судьба её сына — вырасти таким же жестоким и безжалостным, как и его отец. — Разве не я смогу сама растить его? — тихо спросила она. — Мой мальчик должен узнать тепло матери и понять, что такое любовь и сострадание. Наклонив голову к плечу, король смотрел на неё, уже не улыбаясь, и на его лице Грайне не увидела жалости. — Хорошо, давай сыграем в одну игру, — в его тёмных глазах появился азарт. — Узнай моё настоящее имя, и я, возможно, позволю тебе растить дитя. — Твоё имя — Король Терновник! — воскликнула она. — Нет, так говорят те, кто меня боится. Мой же отец и волшебный народец дали мне другое, древнее имя. Произнеси его и тогда… — он улыбнулся, протянув к ней руку. — Тогда ты не расстанешься со своим сыном навечно. В его крови есть магия, и он всё же нужен мне, как наследник. Он протянул ей руку, предлагая скрепить их договор рукопожатием. Не спешиваясь, Грайне подала ему ладонь и король, заставив наклониться с седла и сжав её пальцы, прошептал ей на ухо: — У тебя три дня, любимая моя Грайне. Проведи их так, как тебе хочется, потому что, если ты не назовёшь меня по имени, я, пожалуй, заберу и тебя, хотя бы на время. Твоя комната в замке три года пустует, а я скучал. Король Терновник дотронулся до лба своего спящего сына, улыбнувшись младенцу, на том они и расстались. А Грайне, опять не разбирая дороги, поехала дальше. Вскоре дорога стала забирать вверх, в лесистые предгорья, а её лошадь сильно устала. Она спешилась у начала глубокого ущелья, разрезавшего величественную горную гряду, уходящую вдаль. К ним, на свет костра, подошла парочка молодых кабанят, как будто сами предлагая себя на ужин, но Грайне прогнала их. У неё было достаточно припасов, чтобы провести эту ночь. Ночью вдалеке слышался топот копыт, ржание лошадей и лай собак, но к утру всё стихло. — Мне снилось, что отец охотится здесь, поблизости, — сказал её сын, проснувшись. — Он звал нас, а ты плакала и не смотрела на него. Они охотились сегодня на косулю и вепря. А Грайне в ответ промолчала. На следующее утро они с сыном поехали дальше, всё выше в горы, а молодая мать почти отчаялась найти ответ на вопрос. Ущелье, вдоль которого они ехали, становилось всё глубже, а тропинка всё уже. На ночь они остановились, когда смеркалось, в горах ведь рано садится солнце. К их костру на этот раз подошли две горные козочки, и Грайне уже хотела прогнать их, но малыш стал играть с животными, как будто те были домашними. Ночью, когда они заснули, вдалеке снова послышался стук копыт, ржание лошадей и лай загнанных собак, всё ближе и ближе, но к утру всё стихло. — Мне снилось, что отец охотился здесь, поблизости, — сказал её сын, проснувшись. — Он звал только меня, а ты была сердита и увезла меня. Они охотились на медведя и лисицу. В этот раз Грайне ничего не ответила, но задумалась о том, кто может охотится верхом в таких диких местах. Утро было промозглым, густой туман накрыл всё вокруг, кроме самых высоких вершин, похожих на глыбы льда. Ехать дальше было слишком опасно, даже глубокие пропасти сейчас были скрыты мглой, а возвращаться назад, не разгадав загадку, было бессмысленно. За сумрачный день они почти не продвинулись, а когда туман к вечеру спал, оказалось, что их лошадь стоит на самом краю ущелья, по дну которого протекает узкая горная река. Что-то белое виднелось на самом дне, и клочья тумана, совсем как сгнившая плоть, сползали с древнего остова, обнажая его безжалостным ветрам и палящему солнцу. — Что это? — тихо спросил мальчик, указывая вниз. — Сдаётся мне, там лежат чьи-то старые кости. — Сдаётся мне, это кости моего отца, — этот голос прозвучал позади них. Это Король Терновник явился за своим сыном. Вороной под ним был похож на демона — глаза его пылали, а ноздри раздувались. В тени от скал стояли его верные егеря и охотники, сдерживая собак. Сам же король был, как обычно, бледен и красив, в его тёмных глазах ничего не отражалось, а светлые волнистые волосы шевелил ветер. Если бы Грайне не видела его ночного облика, то сказала бы, что так выглядит сказочный принц. — Один невезучий тролль как-то сказал мне, что видал в глубоком ущелье Диких Гор кости Лесного Короля, и он не лгал, — молодой мужчина спешился и подошёл к ним, подавая руку своей любовнице, чтобы помочь ей с ребёнком спуститься с лошади. — А ты всё так же красива, Грайне. Другой бы сказал, что ты ещё можешь найти своё счастье, но я не стану. Так что с нашим уговором? Отняв у него руку, Грайне сделала шаг назад, к краю ущелья. Крик совы заставил её вздрогнуть, она прижала к себе сына крепче и уже хотела сделать ещё один шаг, последний, как снизу поднялся ветер. Его шум, проходя сквозь острые камни, издавая причудливые звуки вместе с плеском быстрой реки внизу, как будто сложился в слова: «King Blackthorn». Дикий ветер рвал подол её платья, а слова, услышанные Грайне, звучали не очень-то и разборчиво. Зажмурившись и всё пытаясь повторить их, она шептала: «Блэкторн, Блэкхорн, Блэк-херн*…» А её сын тем временем, вырвавшись из дрожащих рук матери, подбежал к Королю Терновнику, и они стали рядом, глядя в глаза друг другу и улыбаясь. Даже не глянув на Грайне, король поднял мальчика на руки и передал его одному из своих егерей. Темнело, и он не мог сам забрать сына, потому что подходило время его Дикой Охоты**. — Ты почти угадала, но ровно на половину. Так половину года и будешь ждать, когда придёт лето и тепло вернёт тебе сына на время. Зиму можешь проводить как тебе угодно, а захочешь вернуться ко мне - и зима будет твоей. — Не будь так жесток, не разлучай нас! — она не заплакала, но не сделала ни одного шага, чтобы отойти от края пропасти. — Я не жесток, а уж таков, какой есть, — улыбнулся король, садясь на свою лошадь. — Скоро мой сын подрастёт, и с холодами его потянет в леса, и он не должен быть одинок, как когда-то был я. — Тогда не разлучай и меня с сыном, — прошептала Грайне, со страхом оглядываясь назад. — Я не переживу такой долгой разлуки, лето и весна слишком коротки. — Ну что ж, если ты так просишь, вернись ко мне, и каждая зима у нас троих будет дольше лета. А нет - хватит с тебя и одного короткого лета, — он протянул ей руку, предлагая договор. — Ты всё ещё хочешь этого? Не оглядываясь больше, не говоря ни слова, Грайне торопливо подошла к нему и подала руку, позволяя королю пожать её. С тех пор про её судьбу ничего никто не слыхал, но каждая зима, следующая за последней, дольше не становилась. А в лесах у Крайних Земель по ночам стало слишком опасно ходить, потому что поговаривали, что в этих местах вместо одного жуткого зверя появились ещё два, и люди постепенно покинули эти края. А каждую зиму за Крайними Землями и по Диким горам носилась Дикая Охота, и загонщиков для неё становилось всё больше и больше.