Часть 33
9 января 2020 г., 20:46
Тепло медленно уходило, как будто стекало с кончиков пальцев, сменяясь привычной стужей. Долгий сон отпускал Вайолет, утомляя разнообразными ощущениями напирающей извне действительности, от которых было невозможно спрятаться. Режущий свет, как ни жмурься, выедал глаза отчаянной белизной зимнего дня, и холод был тут как тут.
Вздрогнув и заворочавшись, она попыталась привстать, неловко прикрывая лицо ладонью. Даже сквозь крепко зажмуренные веки свет казался красноватым и раздражающим, и тут Вайолет замерла, прекратив попытки выпрямиться. Как нельзя кстати она вспомнила, что если сразу после пробуждения посмотреть на яркий свет, всё, что приснилось ночью, быстро позабудется. А она, ещё толком не разлепив глаз, уже понимала, что память о том, что было совсем недавно, ей изменяет. Сама путём не понимая, что же так сильно боится забыть, Вайолет лежала на спине, оставив попытки подняться и сесть. Что-то важное произошло с ней, и это не давало покоя.
Отчаянно крепко зажмурившись и прикрыв для верности глаза стремительно коченеющими от мороза руками, она не обращала внимания на ветер и медленно пробирающийся через слои одежды холод. Что-то мешало любому движению, руки-то она освободила, а вот ноги и туловище были стянуты словно коконом.
«Я бабочка, и вот-вот превращусь из гусеницы в…», — бестолковая мысль растаяла, оборвавшись на полуслове. И память услужливо подсказала Вайолет то, что ещё совсем недавно занимало её разум полностью, почти не оставляя ничего из прошлой жизни.
Высокие, уходящие в синее небо стены, окнами отражающие свет множества стеклянных свечей, мерцающих в прохладном полумраке залов. Оттуда, сверху, в узкие ажурные окна лился свет, под потолком сплетались тонкие ветви терновника и, кажется, порхали птицы. Их щебет разносился в пустоте, отражаясь затихающим эхом от каменных стен. Пустота, которой были наполнены чертоги, оказалась обманчива. Куда ни пойдёшь — тяжёлый взгляд и сумрачное присутствие чужого внимания ползли холодными змеями по спине и плечам, осторожно касаясь и направляя желания невольной гостьи. Вайолет хорошо помнила: как только она замечала нечто, заинтересовавшее её, мысль тут же обрывалась, падая в пустоту и немедленно исчезая. Её желали видеть только там, где хозяину этого дома было угодно, и она была вынуждена быть тем, чем её желали видеть. Почти бестелесные тени безмолвных царедворцев сновали где-то рядом, стараясь не привлекать к себе внимания. Длинный полупустой стол, уставленный с одного края серебряной посудой, в которой дымилось только что снятое с огня тёплое мясо, истекающее розовым соком. Дичь, совсем недавно пойманная и зажаренная именно так, как ему нравилось — с кровью, и сладкое ягодное вино. Вкус крови на губах — Вайолет всегда казалось, что свежее мясо отвратительно на вкус, но это, к её удивлению, оказалось не совсем так. Молчаливое одобрение гостеприимного хозяина; теперь их вкусы, наконец-то, хоть в чём-то сошлись.
Она дёрнула головой, стараясь резко и неожиданно повернуться, тогда зрение на мгновение успело захватить то, что не было позволено увидеть. Его сильная рука, сжимающая медный кубок, в котором медленно переливалась и перетекала тёмно-малиновая жидкость, тягучая как несвернувшаяся кровь. Светлые, почти белые волосы, рассыпавшиеся по плечам и последнее, за что успел ухватиться её уже подчиняющийся магии разум, — тёмные глаза на бледном лице, которые она так и не смогла разглядеть толком. Ничего не отражающие, поглощающие всё, на что он смотрел, почти без остатка. Но Вайолет хорошо запомнила его руку — она была вполне человеческая, в переплетении вен, и сильные пальцы медленно скользили по гладкой отполированной меди, опуская уже почти пустой бокал на стол.
— Ты как бабочка, моя милая. Хрупкая маленькая бабочка, летящая на свет. Не надо больше смотреть и пытаться понять, иначе рискуешь никогда не проснуться.
Щебет птиц там, наверху, уже казался оглушительным, ветви почти опустились вниз, разрастаясь на глазах, множась и становясь всё тоньше и тоньше, и длинные иглы исходили мелкими каплями, мерцающими на просвет ярко-красным, срываясь и ничуть не пачкая белоснежные мелкие цветы дикого тёрна. Зацветая, чёрные ветви ползли вниз, бережно опутывая Вайолет и поднимая в синее весеннее небо, где всё громче и настойчивее кричали птицы. А потом — её опустили на снег, плотно закутанную в колючее полотнище Волшебного плаща самого Короля Терновника.
— Вайолет! Вай, Вай, моя Вайолет… — её руки кто-то отчаянно тёр, и от этого вновь резало в глазах и колючий ветер бросал в лицо россыпь холодных снежных игл. — Вайолет, просыпайся, слышишь?!
— Я бабочка, Эван, — она улыбнулась, так и не открыв глаза, всё ещё не желая вновь принимать на себя бремя этого бескрайнего и холодного мира. — Мне было так хорошо там, в чертогах даже зимой поют птицы, и терновник зацвёл…
— Мы искали тебя несколько дней, слышишь? — Эван приподнял её, прижимая к себе, и Вайолет, наконец, раскрыла глаза, щурясь от колючих снежинок. — Я уже думал, что ты навсегда пропала в этом проклятом лесу. Твой плащ мы нашли в зарослях тёрна у развалин. Давай, я отнесу тебя в тепло, завтра мы уходим отсюда.
— Почему? Куда уходим? — она обнимала его за шею непослушной, окоченевшей до локтя рукой, уже понимая и вглядываясь в его тёмные, но вполне человеческие глаза, полные тревоги. — Мы все вместе пойдём к Фрейе, да?
— Нет, не пойдём, — Эван на мгновение прижался к её холодным губам горячей, немного колючей щекой. — Зима кончилась, Вайолет. И мы возвращаемся домой.
Лепестки терновых цветов срывались ветром с её волос и уносились прочь последней снежной бурей в этом году, смешиваясь со снегом и пропадая в начинающихся сумерках.
***
— Они едут, еду-ут! — девчонка лет семи бежала по коридору, отталкиваясь на поворотах от холодных каменных стен, пересекая стремительной птицей косые лучи солнца и участки густой тени. — Едут с охоты! Лорд и леди! — И нечего так кричать, тоже мне, новость какая… Миссис Барлоу, оставив в покое натёртое до блеска серебро, перевела недовольный взгляд на Влада, который, бурча что-то себе под нос, составлял вымытую глиняную посуду в высокую стопку. — И зачем ты лепишь её так, скажи-ка на милость! Если мимо пронесётся кухаркина дочка, так всё это побьётся, да ещё и прибирать полдня нужно будет! Она, осуждающе качнув головой в неизменном накрахмаленном чепце, бесцеремонно отодвинула Влада локтем и принялась разбирать сооружённую им внушительную пирамиду. — Мало того, что в доме за зиму не осталось ни одного целого окна и все гобелены отсырели, так он ещё и всю посуду решил тут расколотить. А пол?! Почему полы подмокли? Что тут, везде сугробы лежали? — Ладно-ладно, я лучше дочищу вон то серебро, которое… — Не вздумай. В прошлый раз на серебре осталась паста и мел, так что иди-ка ты, голубчик, куда-нибудь вон, — она, нахмурившись, оглянулась. — В чулан свой, в конюшню или в оружейную. А здесь тебе делать сегодня больше нечего. Как будто сама Дикая Охота тут зимовала, честное слово… Закончив с посудой, миссис Барлоу принялась перекладывать из деревянных ящиков медные кубки, выставляя их на полки, при этом продолжая бурчать. — Ни одной лошади с зимы не выжило, всех волки сгрызли. Что делал этот бездельник Рональд, скажите-ка на милость? — она грохнула очередным медным сосудом о дерево. — Небось нажрался летнего эля, да и замёрз в саду. Вон, на зимнем кладбище уже лежит камень по его душу. — Говорят, его прибил тролль, который живёт под мостом, у леса, — Влад робко подал голос, всё ещё надеясь избежать изгнания на конюшню и явно заискивая. — Ох, миссис, что-то у меня сегодня спина разнылась, я вот тут и подумал, а может… — Может ты всё же займёшься каким-нибудь делом на конюшне? Терпеть не могу, когда у господ появляются любимчики! Ладно, был бы здесь господин Бенедикт, так нет ведь, а всё туда же… — Уж он наверняка бы такого не стерпел, чтобы тут на кухне эдак хозяйничали, — Влад сказал это совершенно спокойно, явно осознавая свою несомненную значимость в глазах лорда Мотт. — Так и сказал, что как закончит свои дела на югах, с бывшей леди Мотт, так сразу и явится сюда, не всё же ему в старой скрипте-то торчать. — Совсем из ума выжил, — миссис Барлоу, кажется, смягчилась, и её взгляд заметно потеплел. Все в замке знали, как нежно старый Влад любил своего хозяина, и было понятно, что бедолага после этой зимы всё же порядком сдал. — Ладно уж, не хочешь на конюшню, не надо. Нацеди уж себе наливки немного, которую я из города привезла, да отдохни, вон, у себя в чулане. Хмуро на неё глянув, Влад побрёл в каморку, в которой он жил с незапамятных времён. С возвращением из Тамуэрта прислуги всё в доме неизбежно менялось, и казалось, что следующая зима не наступит никогда. Экономка, тем временем, начала собирать приборы к обеду. Теперь господа обедали как положено, в каминном зале, и приборы нужно было подготовить заранее. — Как можно женщине есть мясо с кровью, вот скажите мне? — Миссис Барлоу говорила теперь сама с собой, избавившись от старого камердинера и принимаясь за стряпню. — Что за дурь такая… Разные бывают причуды у беременных леди, но уж эти Мотт знают, чем удивить…***
— Моль не будет трогать это, даже не сомневайся, — Вайолет, не оборачиваясь к Эвану, старательно укладывала в дубовый сундучок уже второй вязаный плащ, всё же для верности перекладывая его пучками прошлогодней полыни. — После сегодняшней охоты, думаю, ездить в лес можно и без этих плащей, уже совсем ни к чему. И скажи мне, Фрейе всё отвезли, что… положено? — Да, конечно, Друн проследил, — Эван стоял, прислонившись к столбику кровати, и, скрестив на груди руки, наблюдал за немного неуклюже двигающейся женой. — Плащ Короля, ты его тоже туда спрячешь? В этот же сундук? — Нет, — Вайолет выпрямилась, неосознанно проведя обеими ладонями по занывшей пояснице. — Нет, его плащу здесь не место, не стоит хранить дома такую вещь. — Думаешь, явится сюда по первому снегу и потребует назад? — он подошёл к ней сзади и осторожно погладил по плечам, несильно сжав их. — Не думаю, что он так дорожит своей одеждой, Вайолет. — Я просто не хочу, чтобы это хранилось здесь, — она на секунду зажмурилась, вспоминая встречу в зимнем лесу, и тут же усилием воли отогнала это видение, до сих пор причинявшее смутную боль и неясные, дурные сомнения. — Зря, думаю, ты переживаешь, он сам отдал этот плащ тебе. Ты была закутана в него, когда я нашёл тебя у дверей склепа в последний день зимы. — Я не хочу всё это вспоминать, Эван, — она повернулась, положила руки на плечи мужа, и даже улыбнулась, — совсем не хочу. И, главное, что он подарил мне — это жизнь, но это… — Вайолет замолчала, и муж бережно обнял её. — Это тяжело осознавать, понимаешь? Особенно, если… — Всё теперь хорошо, ты не должна думать о том, что давно прошло, и если повторится, то совсем нескоро. — Да, ты, конечно, прав, — вздохнув, она отстранилась. — Что-то я проголодалась, совсем скоро уже обед. Они говорили ещё о чём-то, весеннее солнце вместе с щебетом птиц врывалось в приоткрытые окна, и свежий воздух, ещё не успевший прогреться, наполнял комнату, заставляя тяжёлые выцветшие гобелены подрагивать от сквозняка. А Вайолет невольно вспомнила, глядя на смеющегося Эвана, как тогда, у дверей крипты, открыла глаза и увидела, что он склонился над нею. Это был самый конец зимы, когда Терновый Король оставил её у склепа, закутанную в свой плащ. Начиналась последняя в этом году зимняя вьюга, колючий ветер бросал в лицо мелкую снежную крупу, а глаза Эвана, склонившегося над нею, были вполне обычного, человеческого, тёмно-карего цвета, без малейшего оттенка лиловой крови. И ему было холодно. Потому что зима кончилась, и совсем скоро нужно было возвращаться домой. А в её памяти всё мерцали неземным, вечным светом высокие стеклянные свечи в призрачном замке из колючего терновника, и тихий звон серебряных колокольчиков, чьего-то тихого смеха смешивался с мелодичной трелью хрусталя, наполненного сладким ягодным вином… Совсем как его глаза, когда он смотрел на неё, и она терялась под этим взглядом, не смея ни выказать свой страх, ни выразить даже толику печали. Как та косуля, или олень, идущие прямиком на его зов, и встречающие гибель от верной руки Тернового Короля как должное. — …и представляешь, старый вонючка оказался жив-здоров! Хотя братец уверял, что камешки из его огромного зада раскатились по всей Цветущей пустоши! — Эван тронул её за локоть, быстро коснувшись губами щеки. — Пастухи видели его, пришлось старому попрошайке кинуть пару монет под мост, так что… Эй, ты что, Вай? О чём задумалась? — Ничего, так… — а она вновь переживала то, что ушло вместе с зимой. — И всё же, сколько дней меня не было, до того, как мы встретились у зимнего склепа? — Это… Ты чего это, Вай? — Эван, нахмурившись, попробовал обнять её, но Вайолет неловко вывернулась. — О чём ты там всё думаешь, скажи мне? — А ты как будто не понимаешь, — она отступила назад, положив ладонь на чуть округлившийся живот. — Так сколько дней меня не было? — А это уже совсем не важно, любовь моя, — Эван, нахмурившись, сжал губы и оставил попытки дотронуться до жены. — Как бы там ни было, тебе не нужно больше думать об этом. Совсем скоро у нас будет сын, и сейчас самое время… — А вдруг это будет всё-таки дочь? — Вайолет, сглотнув, вглядывалась в его глаза, всё ещё не в силах прогнать смутное ощущение от воспоминаний, с каждым днём весны всё больше ускользающих от неё, как будто некто крал их, заставляя её забывать всё больше и больше, оставляя в памяти лишь смутные оттенки ушедшего. — Ведь может же у нас родиться дочь? — Нет, зимнее дитя никогда не будет дочерью, ты же знаешь, особенно это дитя, — он говорил очень ласково, и тепло его глаз, согревающих Вайолет искренней любовью, как обычно, утешало. — У нас с тобой обязательно ещё будут дети. Весенние, летние, и если ты захочешь, даже осенние, Вайолет. Только наши с тобой дети. — Видя, как на мгновение исказилось её лицо, Эван всё же подошёл ближе, и она позволила обнять себя. — Не надо, Вай, не надо… Всё будет хорошо, поверь мне, всё обязательно наладится. Так частенько бывает, и ты сама знаешь, мало кто возвращался оттуда, как ты… Он коснулся губами её ставших влажными глаз, и Вайолет, зажмурившись, прижалась к его груди, замерев и постепенно успокаиваясь, ощущая тепло и настоящую, всё принимающую любовь своего мужа. Они вместе, никто ни в чём не виноват, и следующая зима вновь настанет — это неотвратимо, как восход солнца и наступление ночи… А пока — всё должно забыться, пройти и рассеяться, как страшный сон с наступлением погожего утра. И лучше ей самой постараться, помочь себе и Эвану, чтобы это всё, как ночной кошмар, в чём-то пленительный, затягивающий и ужасающий, было бы как можно скорее забыто. — Знаешь, в какой-то степени я сейчас понимаю своего отца и то, что он решил остаться на юге, Эван. — А ты, ты не хочешь?.. — он, мигом погасив улыбку в глазах, замер, глядя на неё сверху вниз. — Ты тоже могла бы уехать, Вайолет, как моя мать. Нет-нет, подожди, я не говорю о том, что ты навсегда покинешь замок Мотт, совсем нет. Но на время зимнего года, если бы ты захотела… — Нет, Эван. Я никогда не уеду отсюда, прятаться на юге и полагаться на забвение — не выход, ты же знаешь. Наши дети должны знать, что… — Тщ-щ, не надо, я всё понял, — он снова смеялся, обнимая Вайолет и даже пытаясь закружить её в неком подобии танца. — Кстати, что за мерзкого, облезлого кота ты притащила из леса? Эта злобная тварь очень уж недружелюбно косилась на меня в коридоре, и даже пыталась угрожающе шипеть, представляешь? — Так это же мой Кловис, ты разве не узнал? Подарок Друна, тот самый, который… — Вот это да! Слушай, да он превратился в настоящую рысь, честное слово! Размером для кота крупноват, и уши у него рваные, как у матёрого лесного хищника-драчуна! — Это Гермет сделал. — Кто? Какой ещё Гермет? Вдруг оттолкнув от себя Эвана, Вайолет на мгновение замерла, что-то вспомнив. — Послушай, всё-таки я очень хочу повидать Фрейю. Говорят, её уже видели на ярмарке в Тамуэрте, да? — А как же, многие тамошние дамы её дожидаются, по слухам, лучшего мыла чем у неё, не сыскать даже на югах. — Вот-вот, мыла и пряжи, — Вайолет вздохнула, окончательно отгоняя прочь остатки дурных воспоминаний. — Послушай, Друн как-то предлагал всем нам наведаться в Тамуэрт, мне же понадобятся обновки, мягкое полотно и то же мыло. Что скажешь?
