Часть 34
7 февраля 2020 г., 00:21
Утреннее солнце ласкало теплом сквозь слои одежды, и Вайолет, щурясь, с удовольствием подставляла ему лицо. Её лошадь шла смирным шагом, и, оглядываясь вокруг, Вайолет не узнавала Цветущую пустошь.
Снег растаял ещё не везде — в тени одиноких раскидистых дубов он лежал серым льдом, как жуткое напоминание об ушедшем прочь времени безмолвия и холодов. Пологие холмы мягкими волнами уходили всё дальше и дальше, к Диким Горам, и таяли в мягкой влажной дымке, а земля была переполнена влагой. Вершины же гор как будто парили над равнинами, скрывая свои нижние отроги и каменистые уступы под слоями утреннего тумана.
А внизу, по сторонам влажной дороги, всё цвело.
Хрупкие тюльпаны уже набирали зеленовато-розовые бутоны, и если лошадь оступалась, обходя лужи с опрокинутым в них небом, под её копытами хрустели сочные листья цветов. Их нежные стебли ломались, и эти звуки ласкали слух Вайолет лучше пения весенних птиц. Другие мелкие первоцветы уже вовсю распустились, и она была готова поклясться, что видела даже первую бабочку. Редкие деревья казались могучими исполинами; пока без единого листочка, тянущие в ослепительно-синее небо сучковатые руки-ветви, подчёркивающие темнотой стволов неестественно яркие цвета весеннего мира вокруг.
— Ну что, теперь же хорошо видно, почему эта пустошь зовётся цветущей, правда? — Друн поравнялся с Вайолет.
Они проходили достаточно сухой участок дороги, и рядом могли поместиться два всадника.
— О да, всё теперь видно, а как пахнет! — она улыбнулась, смиряя шаг лошади, чтобы идти вровень. — Не думала, что пустошь так красива.
— Даже наш запущенный сад хорош, что уж говорить об этом, — Друн нагнулся и потрепал лошадь Вайолет по шелковистой тёмно-коричневой шее.
— Бедная моя Фалада, так и не дожила до весны, — она проследила за его жестом и стянула зубами левую замшевую перчатку, правя одной рукой.
— Много кто не дожил, ты же знаешь. На зимнем кладбище прибавилось камней.
— И нет ни одного тела, — Вайолет пробормотала это, наклонив голову и поправляя освободившейся рукой растрепавшиеся волосы. — Скоро ли вернётся Бенедикт?
— Как только уладит с матерью Эвана формальности, касающиеся наследования, — Друн кивнул Вайолет. — Она подпишет все бумаги, передавая в руки сына всё своё имущество здесь.
— Она претендовала на него?
— Пока нет, но ни к чему ей давать такую возможность. Эван благополучно пережил эту зиму, а она и не подумает сюда вернуться, — Друн усмехнулся, щурясь на солнце. — Поверь, дай ей волю, Констанс своего не упустит. К тому же, она хорошо устроилась на юге, уж в этом можешь не сомневаться.
— Да, я понимаю, о чём ты. А я вот при случае и не думаю уступать своё южное имущество никому, и если мой отец пошлёт какого-нибудь поверенного с таким предложением, я, пожалуй, оправлю его к мосту тролля без единой серебряной монеты. Старый уродец жив?
— А что ему сделается.
Они ехали несколько минут молча, и Друн громко окликнул расшалившегося мальчишку на пустом обозе, следовавшим за ними.
— Послушай, Друн, я всё хочу спросить тебя кое о чём, — Вайолет смотрела куда-то вперёд, уже натянув перчатку и придерживая распахнувшийся плащ на груди. — Скажи, ты… ты видел его, ну…
— Кого? Говори смелей, не надо недомолвок, — он, улыбаясь, снова медленно провёл рукой по шее лошади Вайолет, и животное, мотнув ушами, покосилось на него тёмным блестящим глазом. — Ты про лорда Эдварда?
— Нет, не про него, про Тернового Короля, — она всё ещё смотрела вперёд, туда, где в туманной дымке утренних испарений уже угадывались стены Тамуэрта.
— А, вот ты о чём, — он замолчал, и, когда Вайолет повернула голову, они на секунду встретились глазами. — Не тревожься, я могу ответить и на этот вопрос, и на многие другие. Да, я видел его. Как и ты, думаю.
— На кого он похож, какой он?
— Ничего необычного, я не оригинален, знаешь ли, — он снова замолчал, пропуская Вайолет вперёд, потому что на дороге им встретилась очередная лужа. — Помнишь тот самый гобелен в проходе рядом с кухней? Вот, таким я его и запомнил. Он очень силён и высок, рога оленя на человеческом теле и чёрные провалы глаз. Признаюсь, — он усмехнулся, и в его лице Вайолет как будто увидала тень ушедших зимних ночей, — я не заглядывал в то, что было его лицом, если оно вообще было.
— Постой, какие ещё рога? — она остановилась, сжав бока лошади коленями. — Ничего подобного, он очень похож на Эвана и на лорда Эдварда одновременно! То есть, если бы это был Эван, но старше, и то, если присматриваться… — Вайолет замолчала, видя улыбку в глазах Друна. — Что? Почему ты так смотришь на меня?!
— Потому что моя мать его тоже видит в образе лорда Эдварда, и одна половина лица у него обезображена. Это с ним когда-то сделала Констанс, ты должна знать эту историю. Она совершила призыв неведомого на Старой эльфийской дороге, и он ступил на неё. После этого он уже не смог оставаться человеком, человеческое тело слишком слабое для таких ранений.
— Подожди, — Вайолет усиленно соображала, всё ещё не позволяя лошади двинуться дальше, и лёгкий ветерок шевелил вновь выбившуюся прядь у правой щеки. — А как его видит… Эван?
— Не знаю, никогда не интересовался, — Друн кивнул в сторону того направления, куда они двигались. — Смотри, там уже видны башни. Трогай, Вайолет.
Вайолет, не сводя с него взгляда, продолжала стоять, отпустив поводья.
— Поверь, Эван видел то, что ему полагается. Думаю, в тот момент, когда он увидит у Тернового Короля своё лицо, его время здесь, в мире людей, закончится. А я, — Друн помедлил, хмурясь и оглядываясь назад, где уже остановился обоз, задержанный ими, — думаю, я вижу в нём то, что он есть на самом деле, и скорее всего, это лицо моего настоящего отца.
— Я видела, я же была в башне, когда Фрейя… — теперь замолчала Вайолет, переживая то, что услышала. И понимая, что снова запуталась. — И с каждым днём всё хуже и хуже помню, что было со мной, когда встретила Тернового Короля в самом конце зимы. Только его дети видят настоящее лицо Короля, так? И ты, Друн, ты — его дитя?! А Эван?
— Что тебе сказать… Сама подумай, как может Фрейя, оставаясь человеком, выживать в зимнем лесу? Мы все — его дети, вот в чём дело. Но если бы ты не была гостьей моей матери, вряд ли бы пережила эту зиму, Вайолет. Ни я, ни Эван не смогли бы уберечь тебя там, и если ты выжила — то только потому, что он это позволил. Ну, и твоё упорство и умение в плетении волшебных плащей тоже, думаю, сыграли свою роль.
— Так кто же он, в конце-то концов, не можешь мне объяснить, раз уж ты видел его вот так, как он есть, в облике чудовища?
— Мне он чудовищем не показался, совсем нет, — Друн нагнулся и аккуратно хлопнул лошадь Вайолет, чтобы она тронулась с места, — нам уже пора, давай не будем никого задерживать. И вот тебе мой совет, дорогая сестрица: не задавай такие вопросы Эвану, это совсем ни к чему. Поверь, иногда лучше чего-то не знать, чем думать потом, как выжить с тем, что знаешь. Правда заставляет принимать её такой, какая она есть, и в то же время, что правда для тебя — ложь для того, кто увидел её с другой стороны. Поговори в городе с Фрейей и не думай, она не всегда безумна. Вот что-что, а лжёт она плохо, именно поэтому я — не лорд Мотт.
Ещё не до конца понимая, что ей только что сказал Друн, Вайолет медленно ехала, подставляя лицо ласковому весеннему ветерку и не замечая ничего вокруг. Она усиленно думала, старательно вспоминая, где, когда и как они говорили с Эваном в зимнем лесу, как жили и любили друг друга в старом летнем склепе лордов Мотт. И что-то тут было такое, что она не очень хорошо понимала или хорошенько подзабыла. Но что — понять и вспомнить никак не получалось, как будто это всё было дурным сном, рассеявшимся с первыми лучами утреннего солнца.
***
Ярмарочный день на площади в Тамуэрте шёл полным ходом. Были благополучно позабыты холодные зимние ночи, косившие людей эпидемии и прочие кошмары. Как будто вместе со стаявшим снегом исчезли и все дурные, печальные воспоминания. Выжившие горожане, выпроводив за городские стены многочисленных гостей с периферии, веселились и наконец могли потратить заработанные за зиму деньги. Ярмарочные зазывалы горланили охрипшими голосами, резкие звуки дудок и волынок с кукольных представлений раздавались сразу с двух концов площади, звенели громкий детский смех и петушиные вопли с птичьего рынка. Эта какофония звуков, запахи жареного мяса и свежего хлеба, толкотня и сутолока в торговых рядах — оглушали и вводили Вайолет в какое-то подобие полусна, и, если бы Друн не держал её крепко за руку, она бы, наверное, потерялась в этой праздничной круговерти. Непривычно большое количество людей, снующих вокруг, толкающихся, нахваливающих свой товар и переругивающихся — всё это пугало её. — Посмотри, вот тут всегда продаются хорошие швейные иглы и тугие петли для одежды, а ещё здесь можно найти кое-какие полезные вещицы для украшения упряжи. Обычно девушки любят такие штуки, — Друн, придержав Вайолет за пояс, указывал на деревянный прилавок, около которого толпился народ. Компания молодцеватых охотников громко смеялась, хлопая друг друга по спинам, и обсуждала достоинства только что купленной упряжи, украшенной серебром. Друн, проходя мимо, поздоровался с ними, и они учтиво ответили ему, поклонившись. Что-то в их лицах и взглядах показалось Вайолет смутно знакомым. Она поспешно отвела глаза, сделав вид, что её страшно интересуют кожаные ремни и перчатки, предлагаемые на продажу по соседству. Не хотелось думать, где она видела их раньше — под окнами башни Фрейи или же спящими на тёплом полу лесной крипты. — Отведи меня к Фрейе, пожалуйста, — пробормотала она, сделав вид, что очень устала. Люди севера — сильные, молодые и не очень, с кровью, наполненной зимней магией — вот, кто окружал её на этом торжище. Они были веселы, их движения — сильны и точны, взгляды — уверены и спокойны, и ещё — полны узнавания. И Вайолет, прекрасно понимая, что и она сама теперь часть этого мира, внутренне не принимала этого. Она любила мужа, оставшегося в поместье, была привязана к его братьям, носила в себе дитя зимы, но не было в ней того удовольствия и праздника жизни, которые ясно читались на всех лицах улиц Тамуэрта. Ей всё казалось, что один из высоких плечистых мужчин в тёплых плащах, держащий свою лошадь под уздцы, вот-вот повернётся к ней и, окинув холодным взглядом тёмных глаз, промолвит: — Здравствуй, Вайолет. Не прошло и трёх лет, а ты уже спешишь на встречу со мной, — и улыбнётся, а в его улыбке Вайолет увидит закат и восход солнца, наступление слишком ранней зимы; короткое счастье материнства и горе разлуки. Уставившись невидящим взглядом в широкую спину высокого охотника с длинными и до белого седыми волосами, небрежно собранными кожаной лентой, она остановилась, пока Друн снова с кем-то здоровался. И когда этот человек обернулся, взглянув на Вайолет светло-карими, почти охристыми глазами на неожиданно молодом лице, она в ужасе отшатнулась, потому что он учтиво склонил голову, здороваясь с ней. В её памяти оживали высокие, уходящие в синее небо стены, окнами отражающие свет множества стеклянных свечей, мерцающих в прохладном полумраке залов. И тайна его посветлевших глаз вдруг стала ясна — зима кончилась, всё внешнее изменилось, но суть осталась прежней: пока ещё от Короля Терновника не ушла ни одна дичь. Но нет, он не сказал ни слова, тут же потеряв к ней интерес, и неторопливо пошёл прочь, уводя лошадь, покорно следующую за ним. Это был всего лишь очередной охотник или воин по найму; по крайней мере, сейчас он выглядел так. А Вайолет, потрясённая, стояла посреди шумной площади, одной рукой сжимая локоть Друна, а другую инстинктивно положив на живот. — Мы уже пришли, — Друн, попрощавшись с очередным знакомцем, кивнул на узкий проём между двумя каменными амбарами, перекрытый деревянным навесом. Тут начинались ряды травников, торговцев амулетами и прочей магической дребузнёй, а также различными лекарственными снадобьями и эликсирами. Именно оттуда только что вышел беловолосый охотник. — Я могу зайти с тобой, если хочешь, Вайолет. — Нет, не надо, пожалуй, я лучше сама, — она кивнула ему и улыбнулась, указав глазами на соседние ряды. — Ты же хотел присмотреть что-то для свой мастерской. — Нужно подобрать парочку почтовых воронов, наши-то все разлетелись, — Друн приоткрыл для неё длинный тяжёлый полог из старых, вытертых шкур. — Скажи Фрейе, я зайду к ней перед отъездом. Кивнув, Вайолет вошла внутрь и на мгновение ослепла после яркого солнечного дня. Здесь царил полумрак, и пахло… пахло как в башне Фрейи там, в лесу. Плохо выделанными шкурами, табаком, дымом и сухими травами. Сквозь дощатую стену в лавку проникали тонкие лучи света, которые рассеивались в слоях синеватого дыма и постепенно терялись в пучках сушёных трав и связок тонких веточек, мутных склянках с настойками и янтарных кусках крупно нарезанного мыльного варева. На деревянном прилавке, накрытом куском неожиданно дорогой и блестящей, расшитой цветами ткани, тлел тёплым огоньком медный масляный светильник, ничего не освещая, но добавляя обстановке ровно столько таинственности и уюта, сколько было нужно. Его огонёк тускло отражали большие бутыли тёмного стекла, мерцали начищенными боками латунные ароматические лампы со стеклянными колбами и витыми кручёными ручками. Мотки тонкой и грубой пряжи, кроличьи и соболиные шкурки, обереги из ветвей терновника, перьев и птичьих костей и даже чёрно-серое чучело огромного ворона. И когда птичье туловище дёрнулось, а лоснящаяся перламутром головка недобро сверкнула на вошедшую маленьким блестящим глазом, Вайолет, кивнув, тихо сказала своему старому знакомцу: — Здравствуй, Гермет. Надеюсь, ты здоров? Глухо проворчав что-то в ответ, ворон встряхнулся, взъерошив шею, и снова прикрыл глаз мутноватым веком. — А какое тебе дело до моего ворона, госпожа? Голос Фрейи прозвучал откуда-то сзади, и Вайолет, вздрогнув, обернулась. Фрейя смотрела на неё, сидя на низком кресле, и в её длинных пальцах дымилась короткая трубка. Вайолет молча глядела на неё сверху, растерянно осознавая то, что видела. Да, старая ведьма была всё так же седа, но её лицо и даже руки… Она как будто помолодела. Может, это была игра тени и причудливого света, но даже волосы, казалось, приняли совсем другой вид, спадая из-под тонкого цветастого платка блестящими живыми локонами. — Что, желаешь хорошего жирного мыла для мягкости кожи и блеска волос? В моём мыле почти нет щёлока, такого ты больше нигде не найдёшь, — она затянулась горьковатым дымом, прищурившись и выпуская его через нос. — Тебе же сюда наверняка присоветовали прийти лучшие дамы Тамуэрта, так? Мой товар очень дорог, за дешёвым варевом, вон, ступай к заезжим купцам, мажущим своё мыло сверху розовым маслом и лавандовой водой. — Здравствуй и ты, Фрейя, — Вайолет не слушала её болтовню, глядя на неё и испытывая крайне противоречивые чувства. — Я рада тебя видеть, даже сама не понимаю, почему. Ничего ей не ответив, женщина прикрыла на минуту глаза и снова припала к своей трубке. За хлипкими стенами лавки шумел базар, светило солнце и ходил народ, доносилось ржание лошадей и крик петухов, но это всё теперь происходило в другом мире. Здесь, в этой полутьме, Вайолет снова окунулась в ушедшую зиму, и сейчас она уже не казалась ей слишком длинной и жуткой. — Всё же пришла, да? И я смотрю, ты не одна. — Скрипнув деревянным креслом, Фрейя выпрямилась и окинула девушку цепким, внимательным взглядом. — Вот, значит, как. Не думала, что ты переживёшь эту зиму, красотка. И уж точно, даже и в мыслях не было, что будешь носить зимнее дитя. — Я должна отдать тебе кое-что, вот, — Вайолет протянула тугой свёрток, скрученный в рулон. Несколько секунд Фрейя молча смотрела на него, не делая попытки взять, а потом, выдохнув новую порцию синеватого в полутьме лавки дыма, указала куда-то за спину Вайолет. — Положи это вон туда. А ещё лучше — забери с собой, такие подарки не принято возвращать, — она криво усмехнулась, ткнув трубкой в воздух перед собой. — Ты сама-то хоть понимаешь, что отдаёшь мне? Не хочешь спросить, кто ткал этот плащ и из чего? — Нет, не хочу. Но взамен плаща Короля я хочу кое-что узнать. Ты ответишь на мои вопросы? Фрейя медленно встала и прошла к прилавку, рассеяв по пути причудливую вязь дымных узоров. Задев зашуршавшую связку цветов прошлогоднего аконита, почти потерявших свой цвет, она наклонилась над свёртком, лежащим на прилавке, а затем глянула на Вайолет. Свет полосой резал её светлое лицо пополам, и Вайолет снова подумала, что, пожалуй, старая ведьма выглядит слишком молодо. Но когда та засмеялась, сеть морщин тут же скомкала слишком гладкую кожу вокруг глаз. — Я-то знаю, что ты хочешь спросить. Почему он оставил тебя в живых, и значит ли это, что твоё зимнее дитя — от его крови, да? — она резко выпрямилась, и Гермет, завозившийся на своей жёрдочке, гулко и раскатисто каркнул, захлопав крыльями. Фрейя обернулась к птице и, приоткрыв полог из старых шкур, заменяющий дверь, впустила внутрь сноп нестерпимо яркого света вместе с уличным гомоном. — Давай-ка отсюда, старый уродец, догоняй своего хозяина. А ты, дорогуша, спросила бы его сама, пока он был рядом. Небось, душа ушла в пятки, да?
