The flowers on the Heath

— Я так рад, что ты перестала замирать, Вайолет, — Эван, упав на спину, говорил это уже с закрытыми глазами, раскинув руки и подставляя бледное лицо солнечному свету. — Замирать, это как? Вайолет гладила свою лошадь, пасущуюся тут же, не так далеко от привала, устроенного Эваном. Лес жил полной жизнью, и сейчас, прямо на глазах, происходило неминуемое каждой весной чудо: всё оживало и просыпалось после долгих зимних месяцев. И в очередной раз казалось, что никакой зимы вообще никогда не было, и больше не наступит следующая. Невозможны, просто немыслимы снежные заносы в человеческий рост; жуткие ночи, наполненные тьмой, мертвящим холодом и заполняющим до краёв ужасом. Впрочем, Вайолет знала, что Эван ни разу не испытал того ощущения страха и смертельного, опустошающего холода, которые так хорошо пришлось узнать ей. Его зима была другой. Он пережил её, находясь в совсем ином мире, доступ в который ей, женщине, был закрыт. Почти закрыт… — Это когда ты уставишься в одну точку и совсем не реагируешь ни на меня, ни даже на оголодавшего Кловиса, — Эван открыл глаза и приподнялся на локте, глядя на жену с улыбкой. — Впрочем, с котом-то всё понятно, этот проглот всегда голоден как волк, а вот что касается вашего мужа, миссис Мотт, то… — Что ты имеешь в виду? Я как-то изменилась? — улыбаясь ему в ответ, она подошла ближе, ожидая, пока Эван не расправит свой сложенный в несколько раз плащ на всё ещё сырой траве. — Да, и мне новая Вайолет нравится, признаться, не меньше, чем та, с которой мы так близко познакомились ещё осенью, — он осторожно потянул её за руку вниз, предлагая присесть. — Поездка в город пошла тебе на пользу, и это заметил не только я, но и Друн. — А Бенедикт когда вернётся? — Вайолет аккуратно присела, положив руку на тихо вздымающуюся грудь Эвана. — Не думаю, что переговоры с моей дорогой матушкой затянутся, — он осторожно сжал её пальцы, накрыв рукой кисть Вайолет. — А вот Друн какой-то озадаченный, прямо не узнаю его. — Он не смог встретиться в Тамуэрте с Фрейей, не застал её, в отличии от меня, — Вайолет подняла голову вверх, и, прищурившись, разглядывала уходящие ввысь кроны елей. — Жаль, что отсюда, снизу, не видно птиц. Когда же я привыкну, что в этом лесу теперь так красиво, вот просто: красиво и безопасно. Знаешь, мне всё кажется, что стоит задуматься или, например, прикорнуть на минутку на солнечной полянке, вот как мы с тобой — и всё это вернётся. — Всё это, — изменив голос, Эван передразнил её, тут же зажмурившись и безропотно стерпев шутливый шлепок по губам. — Хватит фантазировать, Вай. Ты не проголодалась? Если хочешь, я мог бы подстрелить… — Нет, не стоит, поужинаем дома, — она перебила его, вдруг насторожившись и прислушиваясь. — Ты слышишь, это не ворон ли? — Да, ворон. А что, ты не встречала в этом лесу ворон? Обычное дело, здесь их всегда полно после зимы. Друн даже, было дело, отлавливал молодняк, приручал и потом… — Послушай, кажется, я всё же не отказалась бы немного подкрепиться, — не глядя на него, Вайолет внимательно всматривалась в еловый лапник. — Хорошо, как скажешь, — Эван внимательно проследил за её взглядом, и улыбка медленно таяла в его тёмных глазах, всё ещё не покидая губы. — Там, левее от ручья, я видел семейство молоденьких косуль, и миссис Барлоу будет рада свежему мясу к ужину, — он сел и коснулся губами лба Вайолет. — А ты уверена, что нам не стоит прямо сейчас вернуться? Погода, если честно, ещё не очень устойчива. Подожди, я… — он, прищурившись, не дал ей ответить, снова взяв её прохладные пальцы в руку. — Я вернусь скоро, и в любом случае, найду тебя, можешь не переживать. Но всё равно, Вайолет, как бы там ни было, помни, что я… — Да-да, ты любишь меня, Эван Мотт, а я — тебя. Я всё это знаю, Эван, — она смеялась, глядя на него, но Эван видел, что мысли Вайолет где-то далеко. — Возвращайся с добычей! Используй только хорошие, зазубренные стрелы, чтобы не одна жертва не ушла от тебя подранком! — Болт, Вайолет, у меня арбалетный болт, а не стрела, и никакие зазубрины мне не нужны, — он уже встал, всё не отпуская руку жены. — Если хочешь, можешь тут подремать, я совсем скоро. — Хорошо, я так и сделаю, — кивнув, Вайолет проводила его взглядом, а Эван, махнув ей рукой, скрылся, раздвигая ветви тёмного елового лапника, обрамлявшего их солнечную лужайку со всех сторон. Её муж был красив и молод, и Вайолет невольно залюбовалась его движениями, когда он, оглянувшись на неё, уходил прочь, исчезая в лесной полутьме, казавшейся почти чёрной на контрасте с яркими солнечными пятнами. Осторожно поднявшись, она посмотрела на небо, автоматически погладив поясницу и сведя руки на животе. Близился полдень, ничто не предвещало ненастья и было тепло. Но Вайолет знала, что в тёмных лесных уголках ещё можно было найти кое-что от ушедшей зимы. Не торопясь, она вошла под сень еловых лап, осторожно перешагивая через валежник, кое-где мягко прогибающийся под ногами. Лежащие не первую зиму упавшие ветви и деревья порядком прогнили, и теперь можно было запросто провалиться в трухлявую кучу старого дерева и хвои. Она специально шла в самую чащу, туда, где деревья росли гуще, почти не пропуская солнечный свет. Терновые заросли местами были непроходимы, и обходя их, Вайолет машинально срывала почти отцветшие грозди тернового цвета, до сих пор выделяющиеся нежно-розовыми пятнами в бархатной пахучей тьме. А пахло сырой землёй, мятой зеленью, сырым деревом и сосновой корой. То, что до сих пор цвело на солнечных лесных полянах, тоже благоухало, но тут, в самом сердце леса, всё ещё ощущался еле уловимый запах ушедшей зимы, а вместе с ней и смерти. Гниение и мускус, мокрая шерсть и стоячая вода тёмных лесных проталин. Хмурясь, Вайолет понимала, как сильно обострилось её обоняние, и она вздрогнула от неожиданности, а не от испуга, когда услышала сбоку от себя треск кустов. К ней шагал огромный лось, склонив тяжёлую, пока ещё безрогую голову и шумно втягивая воздух широкими ноздрями. В его живых, блестящих глазах застыл немой вопрос, и когда она прикрикнула на него, прогоняя прочь, ей показалось, что во взгляде животного проскользнуло облегчение. Лось покорно отступил, шумно и быстро удаляясь прочь, ломая ветви и круша подгнившие стволы валежника. Но она не была голодна, а ради забавы не собиралась ни ранить, ни тем более убивать никакое животное. Остановившись у подножия огромного кедра, под которым прело множество обломанных зимними снегами ветвей и хвои, Вайолет нагнулась и носком короткого сапога отбросила прочь полуистлевший лапник, ища то, что там, скорее всего, оставалось с самой зимы. Грязный, покрытый мелкими кедровыми иголками, не совсем белый, а скорее серый — но всё ещё холодный — снег. Нагнувшись, она на несколько секунд сжала ладонью хрусткую, состоящую из смёрзшихся гранул, снежную массу. И только почувствовав онемение пальцев и кисти от холода, резко отряхнула руку. Поморщившись от несильной боли, быстро провела остриём остро заточенного ножа с тяжёлым лезвием по боковой поверхности запястья, с наружной стороны. Этот участок кожи не приходилось часто мочить, и там заживёт быстрее. И вообще, в последнее время на ней всё заживало как на собаке, к радости Друна. Вот уж кто в восторге от всех изменений, происходящих с нею, и кто единственный из братьев готов в любое время с удовольствием обсуждать её самочувствие. Временами Вайолет казалось, что в случае, если её беременность каким-то образом приведёт к смерти, Друн и тогда не особо расстроится, и непременно потребует её тело для вскрытия, прежде чем оставить навечно в летнем склепе… Вот о чём она думала, сжимая и разжимая кисть и наблюдая, как тёмно-вишнёвые вязкие капли нехотя падают в грязный снег, растворяясь в нём и слабо окрашивая. Она чуть не забыла, что нужно трижды громко назвать имя, но когда чётко и раздельно повторила его, волнение всё же взяло своё. Выпрямившись и зажав пальцами другой руки запястье, Вайолет расширившимися глазами молча глядела в пульсирующую темноту леса, не зная, откуда ждать. Здесь не было подлеска, редкие могучие кедры и сосны, смыкаясь кронами далеко вверху, оставляли слишком мало света, чтобы через мощный слой хвои могло прорасти ещё что-то. Но сначала ничего не произошло. Так же там, наверху, на освещённых солнцем вершинах деревьев, пели птицы; где-то далеко прозвучало резкое и сиплое воронье карканье. Она даже не обернулась, когда почувствовала осторожное касание к предплечью. — Зачем было резаться? Ты просто могла бы позвать, милая Вайолет, и я бы пришёл. Он говорил тихо, почти касаясь её волос, и Вайолет ощущала, как от его тёплого дыхания они шевелились, щекоча её ухо и заставляя мурашки бегать по спине и телу. Всё её существо сейчас желало, хотело повернуться к нему; склониться перед ним, как тот лось, которого она совсем недавно встретила в этой чаще. Как когда-то, в самом начале зимы, к Эвану из леса, у Моста Троллей, вышел королевский олень, позволив ему потрепать себя за морду. И в её глазах, как и глазах лося совсем недавно, были бы покорность и ожидание своей участи. Но она не желала ждать, не хотела и не могла покорно предлагать себя и своё дитя кому бы то ни было. — Благодарю тебя, что явился на мой зов, — в горле было сухо, а рука, сжимавшая нож, дрожала. — Я должна была увидеть тебя, мне показалось, что ты мог бы что-то сказать мне. Там, на рынке, в Тамуэрте. — Всё, что я бы мог сказать тебе, ты уже знаешь, — он всё ещё почти касался её волос. — Всё, что пожелаешь, я сделаю для тебя. Что мне сделать, чтобы ты была спокойна? — Пообещай, что у моего ребёнка будет выбор, — страх поднимался к её горлу, мешая говорить. — Что ты не явишься за ним с наступлением первой или второй зимы, что ты не… — Я пообещаю всё, что тебе угодно будет от меня услышать, но время и судьба так или иначе возьмут своё. Ты не сможешь идти вперёд с открытыми глазами, видя завершение своего пути. Судьба, твоя и моя — оглядываться назад и знать, кто мы и откуда пришли, а вот куда идём, ясно видеть конец пути — поверь, это слишком тяжёлая ноша. Не бывает таких обещаний, которые можно выполнить и соблюсти, не нарушив другие. — Ты не можешь причинить мне никакого вреда, ведь так? — проговорив это, она медленно вдохнула сырой лесной воздух, мгновенно ощутив, каким холодным и сухим он стал. — Нет, не могу. В носу защипало от обжигающего холода, а в ветвях, над головой, она услышала шум и хлопанье крупных крыльев. Не дожидаясь, когда огромная птица обрушится сверху, продравшись сквозь колючие ветви, Вайолет резко развернулась и всадила свой нож, всё ещё испачканный в крови, прямо в основание шеи Короля Терновника, над ключицей. Он молча смотрел на неё сверху тёмными глазами-провалами, в которых можно было угадать и увидеть многое: холодный блеск солнца и его отражение в твёрдом сияющем насте; отсветы полной луны в глади старой эльфийской дороги; мерцание тёмной воды в самом глубоком колодце в летний солнечный день. У него было бледное лицо того охотника, которого она видела на рынке, у лавки Фрейи. Слишком молодое для седых волос, чем-то похожее и на Эвана, и на Друна, и на их отца. Он был выше её и гораздо сильнее, и его побелевшее лицо всё ещё было красиво. Некоторое время, показавшееся Вайолет вечностью, они смотрели друг другу в глаза, его тёмные зрачки медленно расползались на всю радужку, пока не заполнили своей затягивающей чернотой всё. Он склонил голову, вздохнув и скользнув взглядом по рукояти ножа, потом ласково и устало улыбнулся ей. — Я хорошо наточил его, правда? Твой порез затянется быстро, только дай я его поцелую, любимая. Холодные пальцы сомкнулись на её запястье, сжимая всё сильнее, а сверху, наконец-то прорвавшись сквозь толщу кедровых ветвей, обрушился огромный ворон, заслонив чёрными крыльями и железными когтями весь оставшийся мир. Белое ледяное безмолвие лезло внутрь сквозь железные решётки с длинными терновыми иглами; звон стеклянных колокольчиков хрустально переливался, проникая сквозь высокие окна наружу, в снежный и бесконечно белый мир. Но Вайолет ничего этого не видела, ощущая только острую боль в израненной руке, и уже сожалея о сделанном выборе.