The flowers on the Heath

      Лежать было не очень удобно, но всё же терпимо. Не сразу, но сквозь сон Вайолет поняла, что утро уже наступило. Вот уже второй месяц подряд ей было не очень-то удобно спать, особенно на животе, как она обычно предпочитала. Собственно, этот самый живот ей и мешал. Снаружи ещё ничего не было заметно, но стоило перевернуться на живот — там ощущался мешающий и давящий изнутри живой комочек растущей жизни. Вздохнув, она уже почти открыла глаза, но тянущая, не резкая боль и ещё что-то помешало сделать это. Схватившись руками за лицо, она всё же поняла, что глаз открылся только один. Левый — был залеплен повязкой, которая стягивала голову, а сам глаз — болезненно пульсировал, когда Вайолет резко переводила взгляд. Несколько секунд она бездумно смотрела вверх, прежде чем поняла, что это не её комната. Она лежала не в своей постели, и даже не в своём доме. Задержав на несколько мгновений дыхание, изо всех сил тормозя обрушивающуюся панику, Вайолет уставилась вверх, на тёмные балки, перечёркивающие слишком высокий выбеленный потолок. Уже ощущая, как дурное предчувствие подкатывает к горлу, совсем как в первые месяцы беременности. Комната, размером с приличную залу, всё же была спальней. Из двух высоких окон одно было открыто, тёмные ставни распахнуты, впуская холодный, пасмурный свет. Второе окно — скрыто деревянными ставнями, оставляя половину комнаты в полутьме. И там, в этой тёмной половине, кто-то был. Сидел в кресле, наблюдая за ней. Ощущая, как холодеют кончики пальцев, Вайолет крепко зажмурилась, отчаянно надеясь, что вот сейчас она откроет оба глаза, и окажется в своей спальне, в замке Мотт. Но ничего не исчезло, не изменилось и не стало другим. Всё осталось прежним, а глаз уже болел почти нестерпимо. — Не бойся, я не собираюсь причинять тебе вред. Голос был очень спокойным, но ей стало только ещё страшнее. Она уже знала, на чьей постели лежит, в чьём замке и даже имя говорящего с ней. Совсем недавно пришлось назвать его трижды, делая призыв неведомого. — Я… я смогла… — Что? Убить меня? — он вздохнул, пошевелившись и скрипнув деревянным креслом. — Можно ли убить зиму, Вайолет? Ты же знаешь, что нет. Но несколько неприятных мгновений ты смогла доставить, признаю. — Я не могла по-другому, — она прочистила горло, приподнимаясь в кровати и осторожно отодвигая тяжёлую медвежью шкуру, которой были накрыты ноги. — Я могу увидеть вас? — Можешь, отчего же нет? Только одним глазком, договорились? Он встал, и Вайолет отодвинулась назад, когда высокий силуэт медленно шагнул вперёд, одеваясь плотью, жизнью и светом, возрождаясь из всех её зимних ужасов и фантазий. Он выглядел как человек, не считая глубоких, с лиловым оттенком, глаз, в глубине которых как будто тлело пламя. Примерно такие же были у Эвана в эту ушедшую зиму. Сморщившись и чаще задышав, Вайолет смотрела, буквально пожирала единственным глазом Короля Терновника, сидя на постели и одной рукой прижимая тянущую повязку к лицу. А он смотрел на неё. И чем дольше это продолжалось, тем меньше человеческого она видела. Почувствовав её замешательство, он отступил назад, в тень. И теперь Вайолет не могла не видеть мерцание его глаз в темноте, и он не собирался отводить взгляд от неё. Слишком бледное лицо, белые, как снег, волосы, тёмная одежда; пожалуй, красив, и при этом — страшен в своём сознании силы и спокойствия. Пожалуй, так мог бы выглядеть эльф из сказки, но в нём не было той утончённости и изящества, приписываемого Старшему народу в сказках. Вернее, была грация хищного, сильного, но усталого зверя. — Не надо дёргать перевязь. Я не выношу вида крови, даже твоей. Она почти упала назад, задыхаясь и ощущая, как снова болезненно и яростно пульсирует кровь в раненой глазнице. — А теперь спрашивай, только не поднимайся, — Вайолет услышала шаги и свет в комнате померк, это закрыли ставни. — Яркий свет тебе ни к чему, дай покой ране. Лучше закрой глаза. Поверь, ничего интересного ты здесь больше не увидишь. — Я же ранила вас, рана должна быть… — Ранила, да. И не только меня. Признаюсь, ты смогла удивить, милая Вайолет. Из-за раны я не смог сдержать ворона, который в свою очередь, ранил тебя и лишил жизни твоего стража, повсюду следовавшего за тобой. — Стража? Какого стража?! — снова приподнявшись, она с ужасом перебирала в уме имена мужчин, которых любила здесь, на севере. — Нет-нет, это был всего лишь кот, твой преданный спутник. Который следовал за тобой повсюду, он дал отпор моему ворону, пока я… смог совладать с тем железным ножом. Отвернувшись в сторону, Вайолет застонала от боли. Из открытого, целого глаза лились слёзы, а второй, разрываясь от невозможности плакать, отвечал режущей, рвущей на части болью. — Ну-ну, следующей зимой ты непременно с ним встретишься, обещаю, — снова шаги и её лба коснулась прохладная тяжёлая рука. — Хватит на сегодня, спи. — Что мне будет за всё это? — она пробормотала вполголоса, уже проваливаясь в стремительно захватывающий сознание сон-забытьё. — Конечно, за всё придётся заплатить, только не сегодня, милая Вайолет. Не сейчас, по крайней мере… Она спала долго, сама понимала, что спит, и видела сон. Белокурая, с синими как южное небо глазами, красивая женщина шла по Старой эльфийской дороге в самую зимнюю ночную стужу, сжимая в руках остро наточенный нож. Порезав ладонь, протянув кровоточащую руку вперёд, она трижды выкрикивала в метель имя, спрятав нож за спину. Капли крови срывались с её бледных пальцев, на лету превращаясь в тёмно-лиловый ледяной бисер. Яркая вспышка — и в разорвавшейся в ночи снежной круговерти на секунду возникает тот, кто явился на зов. Секунда — и она бьёт его ножом прямо в лицо, крича и отскакивая прочь, и метель снова уносит алую россыпь пролитой крови… Полная луна заливает мертвенным светом холодную спальню, на огромной кровати жмётся хрупкая фигурка молодой женщины. Окно приоткрыто, в комнату нанесло снега. Совсем немного, но достаточно, чтобы он покрыл каменный пол перед окном. Снова нож, неглубокий надрез и тихий плач. Эта женщина не полна ярости, как та, на Старой эльфийской дороге. Она в отчаянии и вся дрожит. Каменная стена позади неё как будто разрывается бесшумным сполохом молнии, и оттуда скользит в полумрак спальни неестественно быстрая тень. И снова кровь — на этот раз целый поток человеческой крови, мгновенно замерзающей на каменном остывшем полу… Вайолет проснулась в холодном поту, всё тело задеревенело от неудобной позы на боку. Камин, тихо потрескивая углями, почти потух, изредка вспыхивая языками всё ещё теплящегося пламени. Уже ночь или глубокий вечер, ставни всё так же закрыты, и за ними слышен ветер. Ветер и шум листвы, резкие звуки ночного дождя. Она осторожно ощупала лицо, повязка была на месте, но боли не было. Вайолет медленно встала и подошла к деревянному комоду, стоящему между закрытых окон. На нём был кувшин в медном тазу, а в этом кувшине — чистая, холодная вода. Жадно напившись, она оглядела себя. Её одежда никуда не делась, только ворот рубахи затвердел и стал заскорузлым от засохшей крови. Чья это кровь, её или Короля, она не знала. В мутном, растрескавшемся от времени зеркале она увидела своё лицо, почти полностью скрытое тенью. Повязка была наложена умело, скрывая не только глаз, но и половину лица. Волосы, частично выпачканные всё в той же крови, хотелось вымыть и расчесать. — Я могу помочь вам, госпожа, — тихий голос заставил её резко обернуться и задержать дыхание. Это говорила женщина, совсем низенькая, в сером льняном платье. Белый скромный чепец, гораздо меньше, чем у миссис Барлоу и тёмные внимательные глаза, слишком уж зоркие и пристальные для прислуги. Её сморщенные, жилистые руки, привыкшие к тяжёлой работе, не знали покоя, теребя край выбеленного льняного передника, а грубоватое лицо не выражало покорность. — Кто вы? Как сюда вошли? — Вайолет смотрела на неё, и служанка тут же опустила глаза, коротко поклонившись. — Я служу здесь, госпожа. Ваша дверь была открыта, но на ночь я её запру, потому что… — Я знаю, почему, — она нетерпеливо оборвала её, потому что ответ был хорощо известен. — Кто ещё есть в этом доме? Где… его хозяин? Что это за место? В ответ она снова получила короткий и терпеливый поклон. — Кроме меня в замке пока ещё есть господин, но совсем скоро он покинет нас, близится ночь. Ответы были понятны Вайолет, более того, она сама знала всё это не хуже старой служанки. — А что это за место? Кто в этих покоях жил… бывал до меня? — Это летний замок, владения Короля Блэкхорна, госпожа. Последнюю госпожу, которую я знала, звали Грайне. Остальные никогда не поднимались в эту башню, госпожа, да и имён их я не знаю. — А Лит? Ты знала такую, по имени Лит? Что-то мелькнуло во внимательных глазах женщины, а тонкие губы сжались немного больше. — Это имя мне знакомо, госпожа, но… Они обе вздрогнули от громкого звука, с эхом отдающегося по всему замку, отражающемуся от холодных стен. Так могла бы удариться о каменную стену массивная дверь, открытая порывом холодного ночного ветра. Снова поклонившись, служанка поспешно ушла прочь, так и не ответив на вопросы Вайолет. И она услышала, как два раза звучно щёлкнул замок двери, когда его заперли снаружи. Ломоть свежего хлеба, плохо прожареная оленина и вино, разбавленное водой — всё это было оставлено служанкой на ужин. Тут же, на полу спальни, Вайолет увидела деревянную широкую бочку с водой, от которой поднимался пар. На кресле, на котором совсем недавно сидел хозяин этого замка, висела чистая одежда. Видимо, всё это было приготовлено для неё. Страх, готовый вырваться изнутри на свободу и сожрать её всю, целиком — вот что она ощущала. И единственным способом как-то пережить это всё, было её собственное решение не пускать этот страх, запереть его глубоко внутри, забыть о нём. Вода была слишком горячая, но Вайолет влезла в лохань, не раздумывая. Позже, когда она забралась на высокую постель, одевшись в свободное льняное платье, сон сразу же навалился, закружив голову и смешав все впечатления от прошедшего дня. Наверное, в этом вине была не только вода, подумала Вайолет, засыпая. И уже сквозь сон, проваливаясь в смутные видения и обрывки воспоминаний, она слышала крик, исполненный отчаяния и ненависти. Кричала женщина, и, кажется, звук был не слишком далёким. Он доносился не из-под закрытой двери, а из окна, которое было плотно закрыто ставнями.

***

      Хмурое влажное утро светило в открытые ставни, обещая пасмурный холодный день. Из леса, простиравшегося внизу до самого горизонта, несло сырой землёй и хвойником, прелой листвой и цветущими травами. Щебет птиц успокаивал — всё же и здесь была весна. Вглядываясь в небо, в зелёный бархат леса внизу, Вайолет искала то, что могло отличать этот мир от хорошо знакомого, из которого её забрали — и ничего не находила. Всё было тем же, слишком похожим и хорошо знакомым. Но в этом лесу не было просвета, означавшего течение полноводной реки, огибающей Цветущую пустошь, а значит, не было самой пустоши со стоящим на ней замком Мотт. Она провела рукой по лицу и попробовала отодвинуть прочь повязку с глаза. Это ей не удалось, ткань как будто намертво пристала к коже, а веко запульсировало и отозвалось тянущей болью. За ночь явно кто-то приложил руку, и повязка была другой — меньше и аккуратнее, через вымытые волосы тянулась прочная нить. Но когда это было, и кто потрудился над нею — Вайолет не знала. Удивительно, но это ничуть не напугало. Здесь, в этом месте, такие вещи были совсем не важны. Важно было то, что она до сих пор жива. Она медленно прошла по комнате, трогая каменные стены рукой. Камень, холодный и грубо обтёсанный, являл себя во всей своей природной естественности. Большая часть стен была затянута гобеленами, изображавшими сцены весенней охоты. Стайки ланей и грациозные олени неслись через редкий декоративный лесок со стройными, ветвистыми деревьями на глубоком синем фоне, затканном золотистой цветочной вязью. Их преследовали всадники, натягивая луки, сжимая в руках отведённых для броска, копья. Егеря дули в рожки, сдерживали тонконогих гончих и спускали соколов с руки. Всё вокруг было совершенно реальным и ощутимым, никаких шипастых решёток на окнах не было, а прозрачные свечи не мерцали призрачным пламенем. Она вздрогнула, вспомнив свой прошлый визит сюда, ещё зимой… Так почему всё так сильно поменялось? Два поворота ключа в двери заставили Вайолет оторваться от размышлений. — Доброго утра вам, госпожа, — всё та же служанка коротко поклонилась, не опуская глаз. — Хозяин ожидает вас к завтраку, а вот ваше платье.       Вайолет шла по длинной высокой зале, путаясь в слишком большом платье не по росту и не пытаясь разглядеть того, кто ждал её. Тёмно-бордовый тяжёлый шёлк, тускло переливающийся в холодных отсветах от высоких стрельчатых окон. На галерее, предназначенной для музыкантов, кто-то мелькнул, тут же пропав в боковом ходу; у длинного стола стояла в ожидании всё та же прислужница с цепким взглядом. Рядом с Королём она казалась ещё старше и некрасивее, а морщины на лице в холодном свете окон бороздили её лицо не хуже плуга. Она отодвинула кресло с высокой прямой спинкой, и Вайолет села, сглотнув и откинувшись назад, только тогда посмев посмотреть на мужчину, сидящего во главе стола. Он казался гораздо моложе, чем вчера, хотя его волосы были всё так же белы. Собранные назад, они небрежно выбивались слабо вьющимися прядями на чёрную рубаху, с длинным рукавом, ладно сидящую на широких расслабленных плечах. Невольно вспомнив, что читала о Короле Терновнике, Вайолет вся сжалась внутри. То, что он не причинял вреда женщинам в тягости, конечно же, утешало, но тут, в его замке, правила вполне могли поменяться. Зачем она здесь? Как и почему её перенёс сюда, в свои зачарованные владения, сам Терновый Король? Сколько времени уже успело пройти в её родном мире? Что знает обо всём этом Эван? Ищут ли её? Вопросы роились в голове, но Вайолет понимала, что сама виновата в произошедшем — и совершенно не знала, как ей теперь быть, о чём просить и к чему стремиться. Сидя в кресле в небрежной, расслабленной позе, он лениво ковырял ножом в блюде, стоящем перед ним. Скорее всего, его трапеза уже была окончена. Видимо, дожидаться гостей не было в правилах хозяина замка. — Тебе придётся есть руками, милая, — он сказал это, даже не глянув на неё. — Не стесняйся, всё это для тебя, — неширокий жест рукой и скользящий скучающий взгляд тёмных глаз. Всё тех же, с багровыми искорками, мерцающими в глубине. — Но не забывай, что ты здесь не дома. Он кивнул головой куда-то в сторону, тут же получив от служанки короткий и подобострастный полупоклон в ответ. Она засеменила прочь, напоследок окинув Вайолет колючим взглядом. — Почему она смотрит на меня, как… — Позволь ей смотреть на тебя, милая. Поверь, у неё мало разнообразия в жизни, так пусть посмотрит хоть на тебя, — он тоже смотрел на неё, и Вайолет не нравился этот взгляд. Над нею или смеялись, или изучали, как диковинную зверушку. Странно, но вчера ничего подобного она не ощутила. Король был внимателен и даже… На минуту ей показалось, что он вглядывается в её лицо, будто бы пытаясь узнать в ней нечто, уже давно знакомое. Маленький столовый нож лежал тут же, как и небольшая вилочка-двузубка, но к ним, видимо, не стоило прикасаться. Хлеб, вино, вода и свежеприготовленное мясо, остывшее и истекающее розовым соком. Кажется, еда тут не отличалась разнообразием. — Я смогу попасть домой, в замок Мотт? — Домой? — он устало прикрыл глаза, оперевшись затылком о резную спинку кресла. — У тебя есть дом? И как давно он появился? Зимой ты бежала оттуда, по весне — вернулась уже не та, что покидала, так что же будет летом? Или осенью? А про зиму уже и спрашивать страшно. Вайолет замолчала, теребя руками край рукава. — Я ослепла на один глаз? — Нет, но этого глаза у тебя больше нет, — он открыл свои тёмные глаза и посмотрел на неё, уже без рассеяной лёгкости, а внимательно и долго. — Пока ты здесь, не думай об этом. Ничего не лечит лучше, чем целебный и длительный сон. Я не умею врачевать такие раны, но могу забирать то, что погибло и дарить другую жизнь навсегда утерянному. Хочешь, поделюсь этим и с тобой? Замерев, Вайолет молча смотрела на его бледное лицо. Отдалённо он был похож на братьев Мотт, но вот ведь, сами братья мало походили друг на друга. Светловолосый Эван, русый Друн, темноволосый Бенедикт. Тёмные глаза, не по цвету, а по ощущению — вот что роднило их всех, но это и не удивительно. У них у всех были разные матери, а отец — только один. Что-то крутилось у неё в голове, что-то хотелось вспомнить или понять, но оно постоянно ускользало. — Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, — она сморгнула, отведя взгляд и налив себе вина. Тут же плеснула в медный бокал воды, не рассчитав и разбавив слишком сильно. — Не удивлён, — вопреки словам, кажется, он был разочарован. Король встал и размял шею, поведя головой. Его движения были неторопливы и как будто с ленцой, но это была усталость сильного, опасного зверя. Он глубоко вздохнул, бросив взгляд в окно, где внизу колыхалось безбрежное море весеннего леса. Оттуда доносился шум ветра в листве, щебет птиц и разнообразные тревожащие запахи, так хорошо знакомые Вайолет. — Ты оказалась здесь чисто случайно, милая. Сам не понимаю, как так вышло, вот ведь незадача… — он вдруг подошёл ближе и Вайолет замерла, задержав дыхание от ужаса. Его холодные руки обхватили её шею сзади и спереди, приподнимая голову вверх и заставляя смотреть ему в глаза. Он нависал над нею, и в его слишком близких нечеловеческих глазах ясно читалось любопытство, смешанное с плохо скрываемым раздражением и яростью. — После зимы я долго прихожу в себя, ты должна меня понять. Только к лету этот замок оживает, раньше же никто тут не готов принимать гостей. Ты вынуждаешь меня менять привычки, а они, уж поверь, складывались не одну сотню лет, — его сильные пальцы впивались в нежную кожу, и Вайолет чувствовала, как её насильно поднятое лицо начинает гореть. — Этой зимой ты уже бывала здесь, но тогда всё было по-другому, ты же помнишь, — он рассматривал ее лицо, слегка поворачивая, как ему было удобно. — Ты стесняешь меня, заставляешь у себя дома быть не тем, чем я желаю, — он вдохнул воздух, на мгновение прикыв глаза. — Вечером придётся снова сменить эту уродливую повязку, от неё слишком разит кровью, это меня раздражает. Он отпустил Вайолет так же резко, как и сжал шею, но перед этим коснулся её лба губами. Вайолет плохо слышала удаляющиеся шаги и даже не поняла, куда он ушёл. Давно остывший завтрак стоял перед нею, так и не выпитое вино с водой она осушила залпом. Её лицо горело, руки дрожали от напряжения, а в горле стоял ком. И к своему ужасу она поняла, что прикосновения этого чудовищного монстра, предводителя Дикой охоты, не были противны — её сердце замирало не только от страха. — Эван, я вернусь к тебе, — она прошептала это в полголоса, тут же поймав себя на том, что воровато оглянулась по сторонам. Но вокруг никого не было, а порыв ветра из окна заставил шевельнуться и зашуршать длинную хоругвь, ветхую и шитую лилиями и волчьими головами с оскаленной пастью.