The flowers on the Heath

      Весна медленно набирала силу, даже в лесу снег практически весь растаял. Но Друн знал, что если копнуть кучу хвои, осыпавшуюся за этот зимний год, то там точно можно найти пусть и грязный, но всё ещё холодный и хранящий дыхание зимы лёд и снег. Однажды он наткнулся на такое посередине лета, ещё в детстве, расковыряв серую сыпучую лесную землю под корнями дерева, вывороченного поздней зимней бурей. Поморщившись, он отогнал назойливую мошкару, вившуюся у самого лица. Мошкара — самый верный признак середины весны, но её ещё очень мало. Предутренние заморозки пока не дают разойтись ей в полную силу, а вот летом, когда в лесу после первых дождей станет душно и влажно, спасу от неё не будет. Лошадь под ним медленно и тихо шла по многолетнему слою хвои, умело обходя буреломы и редкие кусты подлеска. Здесь, в этой части леса, под высокими соснами и кедрами, было тихо и безветренно, немного сумрачно, несмотря на то, что над макушками деревьев шелестел несильный ветер и ярко светило молодое, всё ещё набирающее силу, солнце. Вот так медленно и безрезультатно он блуждал по лесу уже вторые сутки, да что там… Уже больше месяца, как они искали пропавшую жену младшего из братьев Мотт. Время прошло достаточно, чтобы прекратить поиски, но они не сдавались. Хотя, промотавшись по окрестностям первую неделю без передыху, практически прожив в лесу всё это время, до самой середины весны, они ничего не нашли. И теперь отправлялись на поиски по очереди, разъезжались с несколькими охотниками в разные стороны, планомерно и тщательно прочёсывая от Моста тролля все участки леса, доступные в четырёх днях пешего перехода. У Вайолет не было коня, ничьих следов они в округе не нашли, а уйти дальше молодая женщина сама не смогла бы. Но не женщина, пережившая зиму в этом лесу. Летнюю крипту они осмотрели на всех ярусах, и идея одного из егерей, что Вайолет погибла, утонув в горячем подземном озере, пока была самой популярной. Сам Друн хотел было открыть все саркофаги, чтобы удостовериться, что там лежит только то, что и должно лежать, но на многих из них печати не были сорваны, а другие члены его семейства не поддержали эту идею. Слишком хлопотно это было, да и не всем хотелось знать, что за тайны скрывает их родовой склеп. Тем более, что захоронения самых нижних ярусов не принадлежали их семье. Лошадь всхрапнула и остановилась. Друн почувствовал это одновременно с ней — рядом кто-то был. И когда сбоку, из-за стволов что-то просвистело, не пригнулся к шее лошади, а наоборот, отпрянул назад. Арбалетный болт с глухим звуком пробил кору столетней сосны, и сразу же на него с криком выскочил тот, кто прятался за кучей тёмного валежника. Лошадь Друн не сумел удержать, она вполне ожидаемо шарахнулась вбок и, выхватывая короткий сигель из ножен, Друн сам спрыгнул вниз. Лошадь он отпустил, и тот, кто нападал на него, остановился ровно на долю секунды, удивлённый тем, что болт не торчит у Друна изо лба. Этого было достаточно, чтобы Друн смог достать его. Крик, разбойник схватился за лицо, и второй болт с треском сорвал тонкую веточку, заодно задев и предплечье Друна. В несколько быстрых шагов он оказался за широким стволом ближайшего дерева, стиснув зубы и переживая начинавшую нарастать боль. — Он порезал мне лицо! Моё лицо! О-аа… Ответа не было, но сбоку зашуршало и задвигалось, и теперь было понятно: его атакуют пятеро. — Эй, ты! Выходи на свет и отдай, что там болтается у тебя на поясе, и мы заберём лошадь! — Я убью его, убью! Моё лицо, он… — На моём поясе висит лисий хвост, парень, — Друн перехватил сигель в левую руку и сжал пальцами, скользскими от крови, тонкую рукоять ножа. — Иди сюда и забери его, прикроешь морду своего дружка, борода теперь у него вряд ли вырастет. Сразу после того, как звук ещё одного вонзившегося в дерево болта замер у его уха, Друн бросил нож. Тот, что хотел облегчить его пояс, упал молча, с ножом в глазу. Ещё оставалось время до следующего выстрела, и на него напали сразу двое. Один из них был опытным рубакой, и старался зайти со стороны правой руки, которая была ранена. Второй был помоложе и посильнее, но очень уж нетерпелив, и почти сразу получил порез на груди, осмыгнувшись на полусгнившем стволе под слоем хвои. Вопящий с раненым лицом всё ещё не вступал в бой, но уже заткнулся и рылся в заплечном мешке. После парочки ложных выпадов и их попыток зайти со спины, Друн чудом избежал ещё одного болта и неожиданно для нападавших перехватил сигель левой. Взревев как раненый медведь, один замахнулся прямым ударом, ожидая, что будет выставлена защита, а второй уже изловчился поднырнуть и пырнуть снизу, когда Друн просто и почти без усилия, слишком быстро для обычного человека, перерезал горло тому, который помоложе. А второму просто ударил рукоятью в голову. Да, зима кончилась, но вместе с ней за Дикие горы ушло ещё не всё. Когда он выбил арбалет у совсем молоденького парнишки, пытавшегося трясущимися руками натянуть пружину, то успел сказать всего лишь несколько слов. — Зима совсем недавно кончилась, так что вам не повезло. — Это тебе не повезло, оборотень! — лицо парня подёргивалось и он явно боялся больше, чем хотел показать, но вскоре стало понятно, что это не конец. Друн услышал, как они бежали по лесу, их было снова не меньше пяти, а его возможности вернуться назад, в зимнее время, как-то поистощились. Дав хорошенько под дых охнувшему парнишке, он отбросил его пинком и занял позицию поудобнее, чтобы подороже продать свою жизнь, но… Что-то тут было не так. Грохот и лязг, с которым неслись новые любители пограбить, исходил не от них. Их преследовали, и этот преследователь заставил Друна поморщиться и даже слегка присесть от неожиданности. Тяжело вооружённый рыцарь, на мощном боевом коне, с оруженосцем в придачу, утробно гудел из-под закрытого забрала, коля преследуемых лёгкой пикой. Друн уже схватился с первым, добежавшим до него, и на какое-то время потерял из виду то, что происходило. Как сюда, в эту глушь, занесло этого красавца, как будто сошедшего с древних гобеленов, было мало понятно. Но те, кого преследовал закованный в броню рыцарь, видимо, быстро пришли в себя. От оруженосца было мало толку, и его довольно-таки скоро стащили с коня, но он выхватил саблю и рьяно вступил в бой. Слишком длинную саблю для леса, с горечью подумал про себя Друн. Он уже рубился с двоими, а рыцарь, всё же нанизав одного из разбойников на свою пику, затоптал конём второго, тут же лишившись вместе с одним врагом и своей пики. Друн уже отшвырнул пинком ближнего противника, и пока отступал от оставшегося, уводя его подальше, ближе к горке валежника, где было гораздо проще потерять равновесие. Нож и ложный выпад довершили дело, когда он наконец смог перевести дух и, поморщившись, пощупать задетое предплечье, грохот и вопли заставили оглянуться. Рыцаря, как ранее и его оруженосца, оставшиеся двое всё-таки стащили с коня, и теперь на весь лес раздавался звучный лязг и скрежещущие звуки ударов металла об металл. Воин в латах лежал на земле, оброняясь от парочки нападавших только круглым щитом, и сверху его рубили топором. Широко расставив ноги, вопя и остервенело ругаясь, здоровенный молодчик, далеко откидывая топор назад, рубил рыцаря как дрова, и с каждым ударом порядком покареженный щит опускался всё ниже и ниже. Второй же, вооружившись той самой, выдернутой из тела товарища пикой, старался пригвоздить лежащего противника к земле, как бабочку на булавку. Пожалуй, не мешай нападавшие друг другу, у них бы всё и вышло, но ладу между ними не было. Поэтому, когда Друн, подобрав арбалет с земли, всадил обладателю пики болт в спину, владелец топора радостно взревел и удвоил свои усилия. Отшвырнув разряженный арбалет, Друн воспользовался ещё одним метательным ножом, пока начинка уже изрядно помятых рыцарских доспехов не полезла из всех щелей наружу. Раненый нападавший, уронив на обломки щита топор, вопил, схватившись за бедро; рыцарь барахтался внизу как жук, издавая из-под заклинившего забрала невнятное гудение, в котором легко угадывалась отборная ругань. — Сир, благодарю вас, сир! — это был оруженосец, который отделался, видимо, ударом плашмя по голове и сейчас цеплялся за руку Друна. — Благородный сир Гиркас фон… — Титус, мать твою! Забрало, сбей это чёртово забрало!!! — это были первые внятные слова из-под железного клюва шлема, которые они смогли разобрать. Кивнув оруженосцу, чтобы исполнял приказ хозяина, Друн прошёлся по всей поляне и без жалости заколол тех, кто ещё был жив. Его рана не была серьёзной, а мальчишку, который стрелял в него, он не увидел. Видимо, он пришёл в себя и сбежал, и это, пожалуй, к лучшему. Примерно так подумал он, вытирая свой сигель пучком травы. — Кого я должен благодарить за своё спасение, сир? — рыцарь при помощи оруженосца Титуса принял сидячее положение, и из-под шлема показалось окровавленное лицо с глазом, стремительно заплывавшим багровым отёком. — Друн Мотт, к вашим услугам, — Друн поклонился, прикидывая, насколько быстр он был во время окончания боя и успел ли это заметить сир Гиркас. — Благородный сир Друг, моё имя Гиркас де Литт, я совершаю путешествие в эти недобрые края по поручению моего сюзерена… Да что б тебя, Титус!!! Мотыга у тебя вместо рук, а?! — Я старший егерь здешнего лорда, сир. Моё имя Друн, — несколько мгновений, морщась, Друн смотрел, как бедолага Титус, пыхтя и неловко выворачивая руки, пытается снять со своего хозяина нагрудник. А ещё он представился именем Мотт, что обычно не делал. — Давай-ка я сам, а ты пока поймай лошадей. Сир Гиркас сменил свою велеречивость на вполне человеческий язык, и, видимо, ничего необычного не заметил в своём спасителе. С большим трудом Друну удалось избавить его от нагрудной пластины, которая была изрядно помята, и убедиться, что кроме большого количества солидных кровоподтеков, других повреждений на сире Гиркасе не имеется. Титус вскоре поймал лошадей, потом занялся плечом Друна, а сир Гиркас, охая и стеная, сам освободился от остальной защиты, попутно излагая причину своего путешествия в «эти недобрые края». И только услышав имя его сюзерена, Друн вздрогнул и переспросил его. Да, он не ослышался, сир Гиркас де Литт ехал на север, чтобы сообщить дочери сюзерена, что её отец, а так же его молодая жена, пребывая в тягости первенцем, оба погибли от зимнего мора. И теперь, если дочь сира Эдварда Белл пережила эту зиму, она может вступить в наследство, по крайней мере, той его части, что предусмотрена законом южных кантонов. Они медленно ехали по лесу, Друн уверенно вёл свой небольшой отряд, размышляя о превратностях судьбы, а так же о том, что Эвана вряд ли обрадует это наследство. Когда они уже в сумерках добрались до Моста тролля, им встретилось несколько охотников, и Друн замер, вглядываясь и не слушая стенания сира Гиркаса, страдающего от досаждавших ему ссадин. Трое охотников приближались к мосту с другой стороны леса, и на носилках из молодых осинок и плащей лежало чьё-то тело, и Друн уже знал, чьё. Слабый плач младенца донёсся оттуда, и сердце старшего Мота пропустило один удар. А потом ещё парочку, когда он увидел, из какого плаща охотники соорудили носилки.