Часть 40
5 августа 2021 г., 19:57
После беспокойной ночи на краю леса утро могло только порадовать путешественников.
Все ночные страхи и сомнения отступили прочь, лучи солнца и тепло легко прогнали их вместе с темнотой. И, быстро собравшись, охотники продолжили путь.
К полудню они зашли глубоко в лесную чащу, но, несмотря на предостережения старухи, ни одного хищника не встретили.
Как только они сделали привал у ручья и уже собрались развести огонь, из леса на них неожиданно выскочила молоденькая лань. Припав на стройные ножки, она тревожно повела блестящими влажными глазами, и, не долго думая, припустила обратно в лес.
— Эй, это же будет неплохой ужин, если мы её подстрелим! — сказал молодой лорд.
И, почувствовав охотничий азарт и веселье в крови, все трое кинулись за ней в погоню, позабыв и думать об отдыхе. А лань неслась прочь, выписывая зигзаги и петляя между стволами могучих деревьев.
Здесь было мало солнечного света, но землю покрывал очень толстый слой хвои, заглушавший все звуки, а тонкие и колючие ветви кустарника цеплялись за одежду. Редкие соцветия наперстянки, зубника* и валерианы кое-где скрашивали сумрачную тень, а их запах плыл и распространялся в воздухе. Густой аромат леса и неведомых диких трав дурманил голову, заставляя забыть обо всём и преследовать испуганную дичь всё дальше и дальше. Бурелом и валежник мешали их бегу, и лань не могла вырваться вперёд, а у преследователей никак не получалось уловить момент, чтобы остановиться и метко пустить стрелу.
И вот — лань выскочила на небольшую опушку перед высокими стенами крепости, ворота которой были открыты настежь. Это и был тот самый замок, куда желал попасть молодой и честолюбивый лорд. Оглянувшись в последний раз, лань одним прыжком преодолела небольшое расстояние и скрылась во внутреннем дворе. И вот тут преследователи остановились.
Замок и стены не были видны из-за деревьев, окружавших их, но всё же строение казалось очень величественным. Ворота висели на порядком проржавевших петлях, их кованые пластины давно прохудились, а вместо стражников пришедших встречали пожелтевшие лианы дикого плюща, разросшиеся повсеместно. Тишина и запустение — вот что обитало в этих ветхих стенах.
— Ну что ж, если тут и спит какая-нибудь принцесса, то наверняка кожа и плоть её давно иссохли и самое время предъявить свои права на её останки, а заодно — и на всё богатое приданое! — так, смеясь и подзадоривая друг друга, они вошли в ворота.
Там двое егерей кинулись преследовать заметавшуюся лань, которая вскоре ускользнула в лес через проём в стене, а лорд отправился изучать развалины. Замок встретил его запустением и тишиной. Со сторожевых башен свешивались гроздья плюща и девичьего винограда; внутри тихих залов сквозь разбитые витражные окна нанесло довольно много сухих листьев. Птица встревоженно заметалась под потолком, потому что редко кто нарушал здесь её спокойное житьё. А последние лучи вечернего солнца пронизывали сумрачные анфилады длинных коридоров.
Наконец, лорд вошёл в чьи-то спальные покои.
Здесь было не так пыльно, окна были целы, и ни сухих листьев, ни других признаков упадка не было сильно заметно. А когда он подошёл к постели, скрытой багровым балдахином на высоких резных столбах, то замер.
Ах, там не было иссохшего скелета! На шёлковых пурпурных простынях возлежала прекрасная дева с сомкнутыми глазами и белыми, сложенными на груди руками. Её кожа была бела и свежа, веки в беспокойном сне чуть подрагивали, обрамлённые тёмными пушистыми ресницами, а пухлые розовые губки как будто просили о поцелуе. Пробуждающем поцелуе любви…
Замерев и не смея нарушить её покой, лорд долго смотрел на неё, любуясь и наслаждаясь таким прекрасным зрелищем. Сколько он так стоял — и сам не знал, а тем временем солнце уже село и начало темнеть. Очнувшись от сладостного наваждения, он, наконец, решился. Была-не была, если уж всё так вышло, он разбудит эту спящую красавицу своим поцелуем и не только, и она с благодарностью примет его, как своего освободителя и жениха. А уж замок-то и все близлежащие земли точно присоединятся к его владениям по праву выгодного брака!
Но как только он склонился над ложем, некто вошёл в покои и громко и бесцеремонно спросил:
— Эй, ты не видал ли тут молоденькую, шуструю лань? **
Обернувшись на голос, лорд оторопел. Перед ним стоял высокий незнакомый молодой охотник, и его чёрные глаза были полны мраком и недоброй силой.
— Да, двое моих егерей её преследуют, возможно, они уже настигли её. А что тебе нужно? Я первый вошёл сюда, и по праву…
— Их волосы, у этих егерей, они длиннее, чем у тебя? — в голосе охотника слышалось нетерпение и привычка повелевать.
А нужно сказать, что наш юный лорд следовал последней теперешней моде и стригся коротко, выбривая виски.
— Да, у них у всех волосы достаточно… А, собственно, почему вы спрашиваете меня об этом?!
— Что ж, если их двое, то это очень даже неплохо, — он улыбнулся, благосклонно кивнув. — Смотри-ка, наступает ночь и твоя невеста просыпается, будь же ласков с нею!
С этими словами, он, смерив насмешливым взглядом растерявшегося юного лорда, ушёл восвояси. А юноша, обернувшись к постели спящей, поспешил наклониться и с нетерпением припасть губами к устам принцессы. И вот, уже почувствовав, как она оживает, делая первый глубокий вдох, он решился обнять её, и… тут же отпрянул назад. Снизу на него смотрела та самая старуха, зло щурясь и кривя тонкие, высохшие губы в презрительной гримасе.
— Чего же ты ждал, любезный мой лорд-растяпа?! Не мог как будто сделать дело раньше, чем наступит ночь! — кряхтя, она с трудом села на разом обветшавшей постели, тряся взлохмаченной седой головой и оправляя измятые лохмотья. — Вот так все вы, то пялитесь бестолку, то бежите вслед за этой ланью-оборотнем, чтоб ей пусто было! Скольких женишков-полюбовников у меня увела, бесстыжая!
— Кто вы?! И где та прекрасная дева, которая…
— Прекрасная дева, говоришь? — она тихо засмеялась, усаживаясь поудобнее и прихорашиваясь. — А чем я тебе не была хороша? Сейчас явится ещё одна, настала её очередь отсыпаться, пока я разомну свои старые кости.
И старая ведьма звонко расхохоталась, задыхаясь и ударяя ладонью по кровати. А навстречу перепуганному лорду, пригнув голову к полу и рыча, медленно шёл огромный волк, поблёскивая мерцающими янтарными глазами, в которых плескалась ярость и тоска…
Как только вопящий от ужаса неудачливый жених выскочил из чертогов заколдованной принцессы, волк, не торопясь, подошёл к кровати, откуда уже успела убраться старуха. Кряхтя и замахиваясь на зверя клюкой, она заковыляла прочь, вслед утихающим воплям беглеца. А волк, тихонечко вздохнув, обратился в прекрасную деву, чья красота в ночи подобна утреннему свету — как солнце были её длинные локоны, как спелые вишни — карие глаза, а тонкие пальчики унизаны золотыми кольцами с дивными сверкающими рубинами.
Потому что настала ночь и пришло время жуткой ведьмы бродить по лесу, так и не дождавшись того, кто вернул бы ей ушедшую молодость и утолил бы страсть. Душа её была черна, и облик со временем сделался под стать. А принцесса день проводила в обличье волка, добывая себе пропитание, и только ночью возвращала себе истинный облик. Она заснула в слезах, устроившись на своём ветхом ложе. Днём его занимала злая колдунья, наславшая проклятие, пока принцессу-оборотня не освободит поцелуй истинной любви.
Ведьма слепо верила в силу своей наколдованной дневной красоты, а наивная принцесса — в чудесную, мгновенно исцеляющую любовь.
Но ночью было слишком темно, и разглядеть истинную красоту спящей девушки было некому, и никто так и не смог до сих пор полюбить её. А днём — ведьма соблазняла всех пришедших своими чарами, но ни один лорд или охотник так и не смог преобразить её душу.
***
Ночью Вайолет снился лес. Его деревья были живыми — они шептались где-то далеко наверху, плели свои корни под опавшей хвоёй и тихо, очень медленно дышали. Она смутно помнила, что Эван как-то раз говорил ей, что он слышит, как они дышат. Дорог в этом лесу не было, как и тропинок. Они были здесь никому не нужны: потому что звери не были обычными жителями леса, а люди, имея человеческий облик, не всегда рождены такими. Она проснулась от того, что опустила глаза вниз, и ощутила под ногами чёрный и холодный лёд Старой Эльфийской дороги. Прежде, чем снова пойти в лес, Вайолет спустилась на кухню и не застала там молоденькой и обозлённой кухарки. Там возилась хмурая старуха-служанка, она готовила кроличье рагу и увидев Вайолет, что-то угрюмо пробормотала себе под нос. Вайолет могла бы поклясться, что это было что-то вроде: «Да что б вы все были прокляты! Прокляты и развеяны прахом!» Утро было хмурым, огонь весело полыхал в камине, облизывая закопчёное днище котелка; такое же пламя полыхало в глазах прислужницы. Наступило утро, и ведьма стала сама собой — старухой, прилежно прислуживающей своему господину. А ночью, когда хозяин этого замка уходил на охоту, она обретала так желанное ею обличье — но её красоту уже никто не мог оценить. Не поздоровавшись, Вайолет ушла оттуда. Двор снова был пуст; прошлогодние листья плюща носил ветер, сооружая на доли мгновений маленькие смерчи. Высокая дверь в воротах открылась всё так же легко, тихонечко скрипнув. Не оглядываясь, она пошла прочь, к лесу. Снова пришлось продираться сквозь заросли и валежник, опять сучья и сосновые иглы цеплялись за просторный плащ Короля, как будто желали его разорвать в клочья… Остановившись и порядком разозлившись, Вайолет обломала тонкую ветвь крушины, особенно крепко вцепившуюся в её одежду. Замерев, она несколько мгновений прислушивалась, но никто не простонал от боли и крови на неровном сломе не показалось. Вчерашняя ложбинка с ручьём была пуста, ни девы, ни единороги тут не прогуливались. И она пошла дальше — куда, не знала сама. Вайолет не покидала мысль о связи этих мест с её миром, с землями Моттов и лесом за Мостом троллей. Возможно, где-то тут есть ещё один замок, в остатках которого прошлой зимой ютилась Фрейя? Или можно наткнуться на летнюю усыпальницу рода Мотт? Дойти до реки и Моста тролля она не надеялась, потому что из замковых окон не было видно даже на самом горизонте края леса. Ещё пару раз сломав ветви, Вайолет ощутила, что лес и его деревья стали меньше сопротивляться её движению прочь. Или, скорее, магия замковых стен здесь становилась слабее. Пару раз она слышала далёкое карканье ворона, но не обратила на это внимания. Сумрак леса, чем дальше она шла, становился слабее, изредка даже ей казалось, что лучи солнца пронизывают ярким изумрудом хвою сосен и елей. Земля становилась всё более пологой, и среди хвои проглядывали кое-где узорные листья дуба. Увидев светлый силуэт единорога, Вайолет и не подумала пугаться. Она просто пошла за ним, потому что больше не знала, куда ещё ей идти. А таинственный зверь как будто ждал её, не подпуская ближе и всё же не скрываясь окончательно среди тёмных стволов деревьев. А потом Вайолет услышала пение. «Лит, — подумалось ей, — это всё та же лесная дева, обращающаяся единорогом». Она увидела светлый прогал в лесной массе, поляну, открытую свету и солнцу. В траве, на тканых покрывалах или же просто на брошенных наземь плащах, сидели люди, отдыхая и явно наслаждаясь погожим весенним днём. Это были женщины, по крайней мере, ни одного охранющего их покой рыцаря или пажа Вайолет не заметила. Каждая из них чем-то была занята: кто-то читал, беззвучно шевеля губами и задумчиво накручивая прядь волос на пальцы; дама меланхолично вышивала длинный покров, а с края тот же покров плели другие женщины, постарше. Три немолодые пряхи в одеждах попроще, молча и угрюмо, не поднимая головы, пряли обычную пряжу, старательно вытягивая нити из куделя, похожего на облако, в жёсткую основу полотна. Тут же была и Лит, всё ещё в облике единорога, косясь на Вайолет лилово-синим, почти фиолетовым глазом. Вся эта картина могла прекрасно послужить для создания красивого гобелена, для сюжета миниатюрной картинки в какую-нибудь рукописную книгу. И Вайолет даже казалось, что она уже где-то видела это всё, просто хорошенько позабыла, где и когда. Остановившись и не смея ступить на солнечную поляну, Вайолет молча смотрела, теребя край плаща, слегка намокшего от росы. Одна молодая, бледная и темноволосая женщина, с волосами, убранными под серебряную сеточку, приветливо кивнула ей, как бы приглашая присоедениться. Но, странное дело, всю поляну покрывала свежая весенняя трава, непримятая и блестящая, как будто никто из занятых рукоделием не сдвинулся с места, пока она тут росла. И Вайолет медленно пошла, сделав первый неуверенный шаг и услышав, как ломаются под её несмелой поступью стебли сочной, молодой травы. Потом дело пошло быстрее, и она уже не обращала внимания на звук ломающихся и мнущихся трав под ногами. Вайолет уже была рядом с ними, разглядывая длинное рукоделие, которым многие были заняты. Оно было соткано из простой, суровой нити, но большая часть его уже радовала цветным шитьём. Тут были не только яркие, перливчатые шелка и лоснящаяся шерсть, встречались и тёмные, грубые нити, не очень красивых и выразительных цветов, но всё вместе сливалось в довольно-таки гармоничный и приятный для глаз узор. Если не обращать внимания на резкий звук, с которым одна из прях или вышивальщиц то и дело рвала одну-другую нить, видимо, уже не пригодную для дальнейшей работы. И тут же вытягивала новую, светящуюся на солнце как будто золотом. Или серебром. И Вайолет, ни с кем не здороваясь, ничего не спрашивая, смотрела на это волшебство, которое затягивало её, призывало присесть здесь, рядом, погрузиться в удивительное чудо создания мерцающего, как будто живого узорного полотна, краше которого она в жизни не видывала. И она уже почти опустилась на блестящую, как будто тоже состоящую из чудесных нитей траву, но что-то её отвлекло. Женщины не молчали, они тихонечко говорили, перекидывались словами, а кто-то из них негромко что-то напевал. Самые незатейливые, простенькие мелодии, которые женщины обычно вспоминают, усаживаясь за свою работу. — Вплети ещё перламутра, дорогая, добавь ему туда нити понадёжней. Нет, не серебра и не золота, а чего-нибудь покрепче. — Пеньку? Конопляной плетёнки добавить к тому перламутру? — Возьми-ка льна, он, когда его хорошенько вычешешь, переливается не хуже позолоты! — …ах, как жаль, эта ниточка прямо так и лопнула у меня в руках… — Больше не тяни так простую шерсть, зекрепи-ка обрывок получше, а ещё на-ка, подвяжи его узелком с конопляной ниточкой… И полотно оживало, переливалось на солнце сияющими бликами и цветом; узоры уже сами, под действием лучей солнца и холодных небесных бликов, усложнялись и казались чем-то другим, чем при первом взгляде. Как во сне, подумала Вайолет. Так бывает ночью, когда в причудливой стране снов всё кажется логичным и понятным, а проснувшись, не можешь вспомнить, что за захватывающая история привиделась в предутренней дрёме… — Ах, смотрите-ка, дитя наше проснулось! Они все встрепенулись, но не бросили работу. Как будто очнувшись от сладкого, завораживающего сна, Вайолет тоже увидела, что в траве, почти утонув в ней, окружённая кольцом из щебечущих рукодельниц, их инструментов, обрывков ткани и мотков пряжи, стоит простая деревянная колыбель. Там и правда проснулось дитя, и, щебеча, женщины потянулись к нему. Маленький мальчик, раскрасневшийся со сна, оказался у кого-то из них на руках, а потом, расшалившись, вырвался от своих нянек, но тут же был пойман, чтобы не спутать нити и пряжу. И, судя по вырывающимся репликам, ранее ему это удавалось не раз. Хныкая и рыдая как все дети в подобных обстоятельствах, он был усажен на колени одной из женщин. Она, эта женщина, была не так уж и молода, с удивлением поняла Вайолет, а когда та, удерживая расшалившегося малыша, повернулась к ней, она вроде бы узнала её. Кажется, это была Фрейя. — Фрейя, это ты? — она задала свой вопрос прежде, чем обдумала его, и все повернулись к ней, даже дитя затихло. — Мне знакомо это имя, но не припомню, чтобы здесь хоть кто-нибудь так звался, — женщина покачала головой, а её тяжёлые жемчужные серьги качались в противоположную сторону, как будто уличая её во лжи. Дитя же, воспользовавшись мгновением, освободилось, будучи, правда, тут же снова пойманным соседкой Фрейи. Да и была ли это красивая, будто сошедшая с драгоценного гобелена женщина, старой ведьмой Фрейей? Вайолет уже не могла ни за что поручиться. — Дитя моё, время твоего сна ещё не окончено. Разве не устал ты на своей ночной охоте? — вторая нянька, оставив край полотнища и свои приспособления для шитья, прижимала к себе младенца, смеясь. — Что тебе снилось ночью? Наверняка, ты там был самым могущественным волшебником, да? Что делают волшебники или короли, скажи-ка мне? Охотятся, да? Скачут на резвых конях, загоняют дичь или воюют, покоряя окрестные земли и завоёвывая любовь прекрасных принцесс? — она смеялась, целуя дитя и играя с ним, и уже передавая мальчика своей соседке, одетой скромнее других, но с необыкновенно ярким, кроваво-красным перстнем на пальце руки. Новая нянька почтительно и нежно поцеловала мальчика в лоб, передавая его дальше, вдоль края узорного полотна. — Ну-ка, позволь, я укачаю тебя, спою весёлую песенку про одну маленькую, но такую храбрую птичку. Послушай-ка! — и снова дитя смеялось, и его пестовали, веселили и безрезультатно пытались укачать. — Добавь сюда золота, золота побольше! И черной крашеной шерсти ещё. Посмотри, без золота тут не обойдёшься. — Так золота или чёрной шерсти? — Только рядом с тёмной шерстью будет блестеть и преливаться настоящее золото, а ты как думала? Кто заметит золото на светлом льне или на некрашеной пряже? Тёмное, мрачное и безнадёжное — да на таком фоне даже простой лён будет сиять; несчастье рядом с чистой радостью — вот в чём секрет настоящей красоты! Ах, ну только посмотрите, как всё заиграло теперь! Но удержать дитя и одновременно заниматься таким сложным рукоделием, конечно же, не получалось. Малыш, снова расшалившись, вырвался, мгновенно спутав и шерсть, и золото, и лён с серебром… И кому что досталось, легло ли сияющее золото счастья рядышком с тёмной печалью чёрной шерсти, чтобы быть ярче и краше, или наоборот - золото ко льну, темная шерсть к суровой пеньке - Вайолет так и не поняла. И Вайолет сама не заметила, как пришла её очередь принимать на колени красивого как сказочный эльф, маленького мальчика. Ей осторожно передали его в руки, и она, только один раз глянув в его глаза, всё поняла. И как только это понимание стало превращаться в слова, которые она как раз готова была произнести, чтобы до конца осознать истинную сущность властителя этих земель, её плеча кто-то коснулся. Это был единорог, его чувствительные ноздри вздрагивали, а тёплое, влажное дыхание щекотало кожу щеки. Совсем как кудрявые волосики тяжёленького тёплого ребёнка, устроившегося неожиданно спокойно у неё на руках. — Укачай его, Вайолет, позволь ему заснуть. А потом посмотри вокруг себя, только смотри внимательнее, милая, смотри во все глаза! Скоро день заканчивается, и в темноте не будет видно так же хорошо, как сейчас. Это говорил с нею волшебный единорог, поняла она, и послушалась его. Она не стала петь и смеяться, веселить малыша. А он, вдруг приподнявшись, взглянул на неё своими орехово-тёмными, с лиловыми искрами в глубине, глазами, потянулся к ней и осторожно достронулся до перевязи на глазу. И Вайолет, улыбнувшись ему, тихонько убрала его ручки прочь. С неожиданной силой и решимостью, больше ничего не загадывая и почти ни на что не надеясь, она сама сорвала перевязь с глаза. Боль была слишком резкой и страшной, почти поглощающей весь мир вокруг. Кровь брызнула, но не успела ничего запачкать: ни многоцветное полотнище, ни прях с их облачными куделями и сияющими нитями, ни даже присмиревшее дитя. И она не стала оглядываться и рассматривать волшебное, узорчатое полотно, потому что этот узорчатый покров перестал быть тканью. Он состоял из нитей судеб и жизней, из рождений и смертей, из светлых, радостных дней и из многочисленных лет, чернее самой ночи… Она увидела достаточно, чтобы понять, что смотрит как раз на свою судьбу и жизни любимых и дорогих ей, но отвернулась, не желая знать, куда ведут эти нити и прочная, суровая основа, котрую неустанно выпрядали три угрюмые молчаливые пряхи с глазами, в которых сияла и переливалась тьма уже вот-вот наступающей ночи. Вайолет снова стояла на свекающей отражённым светом звёзд старой Эльфийской дороге, посреди зимы, одна в заснеженном лесу. Резкий крик ворона разорвал холодный воздух, а снизу раздалось громкое кошачье шипение, и огромная птица, захлопав крыльями, улетела прочь, так и не напав. Она опустила голову, почти не ощущая холода. Под ногами было гладкое стекло тёмного льда, но всмотревшись повнимательнее, Вайолет поняла, что это такое. Прочная, длинная нить, натянутая до дрожи, убегающая вдаль. И теперь лёд уже не блестел и не отзывался суховатым звоном под ногами, и в волокнах прочной волшебной пряжи угадывались желания и несбывшиеся мечты; прошедшие впустую дни; медленные, тягуче-жаркие закаты и короткие жаркие ночи. Там потихоньку, по одной, рвались тонкие нити последних недежд, и расходились когда-то туго скрученные узлы, держащие на себе случайные обрывы основы. И она увидела там лицо того, кого любила, и тут же поняла, что этот человек давно мёртв. Эта нить была очень, очень стара… А потом, всего мгновение — и Вайолет проснулась.
