Праздничные байки

      Изуна возненавидел эту кисть. Яро, до коликов в печёнке. Только-только он катоном избавился от воротника, как центр приоритетов Тобирамы сместился на другую белёсую забаву. Кисть Тобирама приволок из каких-то далёких стран, по личному заказу у дико мастеровитого мастера и был взволнован, как девица перед брачной ночью. Трясущиеся руки, зардевшееся румянцем лицо и глаза исполненные восторга. Когда Изуна увидел то, над чем Тобирама трижды за минуту кончил, ревность, пинком под дых, отправила в нокаут. И не постеснялся же показать практически прямым текстом, послав… топтать полигон в одиночку.       С тренировками беда. Нии-сан щадит, не специально, не в обиду, просто своё-родное чуть не потерял — боится. Изуна понимает, не требует большего. Хаширама же оказался редкостным пацифистом, когда дело запахло миром и резко потерял желание тыкать железяками в соперника. А Тобирама… Тобирама — мышь канцелярская, сменил стезю шиноби на офис и регулярно передёргивает на кисть, вместо того, чтобы весело сжечь с Изуной пару полигонов. Обидно.       А ежедневный ритуал бесил до чесотки в пятке: Тобирама растирал особую тушь для своей каллиграфической любовницы, долго медитировал на чистый лист, а потом одним росчерком, как летящее лезвие Бога Грома, малевал какую-нибудь мужественную глупость. Заканчивал спокойным выверенным движением кисти в чистейший шёлковый платок, убирал тушь, прижимал бумагу для сушки и шёл омывать божественный бутон щетины. Очевидно, в слезах порушенных надежд на замужество с красавцем Сенджу великовозрастных девственниц. Изуна был уверен, что и спал он с кистью в обнимку, и женат был на ней, и носил её с собой на работу. Вместо обеда.       А потом наступил девятнадцатый день февраля и Хаширама слёзно попросил придержать Тобираму, чтобы не сбежал от поздравлений. Как в прошлом году. И позапрошлом. И все года до этого. С тех пор, как ему исполнилось пять и он получил статус маленького мужчины, Тобирама коварно скрывался от очередных слюнявых поздравляшек ани-чана.       Изуна-кун, отвлеки его разговором ненавязчивым, о погоде, о техниках, о делах будущей деревни… о девушках, жениться бы ему… я там кое-что припрятал, хочется мне братика поздравить...       Изуна хитро улыбнулся и в благодарность за доверие Божечки шиноби, согласился. Мадара прикрыл кулаком рот, предчувствуя новый виток войны в едва устоявшемся мире.       В строго отведённое время Изуна навестил Тобираму. В просторном кабинете кипы бумаг, негде стул для гостя поставить. На стене — очередной потрясающий росчерк кисти Тобирамы, а под ним бесконечные стопки отчётов. Пахло бумагой и чернилами, и бессонными ночами. Изуна медленно подошёл к столу, по пути очерчивая пальцем края бумажных завалов. Тобирама вниманием не обрадовал. Кисть в его руке смотрелась не хуже катаны. Тем же ровным острым почерком он расписался на боку Изуны от пупка до поясницы. Кисть обычная, для письма, а ту спрятал, видимо, в стол, чтобы в обеденный перерыв эстетически удовлетвориться очередным росчерком. Тобирама, как выяснилось, падок на хорошие вещи. Изуна сам планировал подарить ему кисть — нашёл одну: крайне редкую, из двух видов шерсти. Ну, как нашёл — отобрал. Трофей в завершающем походе перед мирным договором. Мадара отшаринганил, сказал, что она бесценна для любителя каллиграфии. Ни Изуне, ни Мадаре её ценность никак не упёрлась, а вот Тобираме она наверняка бы пришлась по вкусу. Но Сенджу всё испортил, достав где-то облезлый пучок на палке. Ещё и трясётся над ним, как алкоголик над бутылкой. Обидно!       Изуна облокотился о крышку стола и, с видом страдающего агнца, уставился в окно. Кисть шуршит по бумаге. В саду осыпается снег. Красногрудая птичка прыгает по веткам, ловко подхватывает клювом прошлогодние ягоды. И размазанная по небу тоскливая серь без проблесков солнца роднится с чьим-то кислым лицом. Изуна глубокомысленно вздохнул.       — Чего тебе? — раздраженно спросил Тобирама, не отрываясь от письма.       — Обидел ты меня.       — Мне должно быть до этого дело?       — Должно быть.       — Увы, — кисть макнулась в чернила.       — Ну, вот что ты за мудак? Твой брат пошёл на мир, принял условия моего брата, кланы угомонились, зарыли топор войны, полянку под деревню расчистили, а ты меня обижаешь. Я ведь порвал все свои заметки против мира. Я, пожалуй, их обратно склею.       — Валяй, — не поднимая головы, ответил Тобирама. — Я тебе второй бок поправлю. Для симметрии.       — А потом ещё вот здесь — по животику, да? — хитро ухмыльнулся Изуна, проведя пальцем от пупка до паха. — Мордочка Тобирамы у меня на пузике. Красота.       Тобирама откинулся на спинку, с нескрываемым удовольствием вытянул под столом ноги.       — Всем расскажу, как ты мне пузико пру-пру делал. Да так хорошо делал, что отпечатался.       — Учиха, тебе чего ровно не сидится?       — Обидно же.       Тобирама вопросительно изогнул бровь.       — Совсем ты меня забросил. А ведь я, между прочим, на реабилитации, мне нагрузки физические нужны. Ты со своими кисточками до ожирения меня доведёшь.       Тобирама окинул его с ног до головы красноречивым взглядом, в котором Изуна чётко прочёл: до ожирения тебе, как до луны на костылях.       — Жир на костях не растёт. А если так уж хочется, вон дверь, — качнул подбородком Тобирама, — вон полигон. С Мадарой тренируйся.       — При чём тут Мадара? Ты меня покалечил, ты и выхаживай.       — Не трать моё время.       И снова скукожился над отчётами. Изуна пару минут косился в бумаги. Потом выудил из рукава военный трофей. Когда резной белый футляр лёг на стол, Тобирама на миг задержал на нём взгляд.       — Что это?       — Подарок ко дню рождения, — пожал плечами Изуна. — Твоя дорогущая кисть, я слышал — испортилась.       — Ничего она не испортилась.       — Я бы не стал так категорично утверждать.       Тобирама глубоко вздохнул, скользнул взглядом в окно. Изуна прищурился: вечереет — слинять собирается, как и говорил Божечка шиноби.       — Видимо, поработать ты мне не дашь, — Тобирама отложил кисть. — Пойду, прогуляюсь, кабинет проветрю. Вдруг сквозняк унесёт отсюда… всё.       — Не пой-дёшь, — заключил Изуна, каждому слогу утвердительно качая головой. — Задержать тебя приказано.       — М?       — До выяснения обстоятельств.       — Каких?       — Таких, которые из трёх килограммов няшки сделали восемьдесят отборного дерьма.       Тобирама хотел возразить, но Изуна вздёрнул пальцы к губам и активировал печать, которую Хаширама подло оставил под крышкой стола. Письмена поползли по запястьям к локтям, обмотались вокруг шеи и с маху припечатали Тобираму к столу. Изуна выбил из-под него стул.       — Печать качественная, сбоит чакру, правда не долго. Но долго и не надо.       — Сука, — прохрипел Тобирама.       — Да, не злись зайка, я выполняю заказ, ничего кроме.       — Кто нанял?       — Я сам себя нанял. За конфетку.       Тобирама задёргался, когда Изуна со знанием дела полез в ящик стола.       — Ну-ну, государственные тайны не трону, клянусь.       Так и есть — спрятал конкурентку в самый дальний угол.       — Вот она, — Изуна вытащил футляр, театрально сдул пылинки. — Причина всех моих страданий.       Тобирама зарычал, попытался растеребить печать локтями.       — Не трогай!       — Из чего она сделана, а? Из лобковых волос прародительницы мира?       — Учиха-а!       — Мя-я-а-генькая. Беле-е-нькая. М-м-м…       — Не трись рожей, испортишь!       — Рожу или кисть?       — Клянусь, перемирие кончилось, — зло засопел Тобирама в столешницу.       — Охотно верю.       Изуна зашёл с тыла. Тобирама ожидающе притих, и выразительно дрогнул всем телом, когда завязка штанов предательски отпустила тугой узел.       — Учиха, отъебись, — предупредил Тобирама.       — Угу, — согласился Учиха, — сейчас отъебусь.       Форменные штаны легко соскользнули. Кунай разрезал перевязь фундоши и Тобирама смешно подобрался, напрягся и, кажется, зажмурился всем Тобирамой. Ладони не спеша прошлись по упругой белой заднице. Да уж, понял Изуна, причина тотального недержания кипятка в женском теле, когда Тобирама-сама с каменной мордой мимо проходит — раскрыта. Не на морду дамы смотрят, ой, не на морду.       — Зачётный такой попец.       — Учиха, уйди по-хорошему. Сделаю вид, что не помню.       — А мне как быть? Я-то зашаринганил.       — Бля…       — Да, ты не волнуйся, я жадный, никому не покажу.       Изуна бесшумно хохотнул, невесомо коснулся кончиком кисти и побежал вверх по пояснице гонять стада мурашек. Тобирама сделался пунцовым, изогнулся, как кот, застрявший головой в банке, и задёргался точь в точь. Жаль, что не шипит, а матерится.       Но Изуна вознамерился испоганить конкурентку самым грязным способом. Когда кисть окунулась в тушь, Тобирама взвыл. Белую кисть, да в чёрную тушь!       Мокутоновый стол, срощенный с полом, подозрительно затрещал.       Изуна восхитился упрямству, вырисовывая узоры на напряжённых ягодицах. А кисть и впрямь отличная. Ложит краску ровно, ведёт волосок к волоску. Слева букет фиалок, зайка с корзинкой, пара клякс. Справа уточка с утятами, пруд и снова пара клякс. Стоял бы ровнее, огрехов было бы меньше. На пояснице мон Учиха чёрной тушью отлично контрастирует с белым холстом Сенджу. Бутон щетины жирной полосой крутнулся на копчике, ме-е-едленно поехал вглубь.       — Я тебя добью, — свирепо блеснул глазами Тобирама.       — Да-да, мордочка на пузике, помню.       Конвульсии пленника стали злее. Вязь ослабла и простора для манёвра появилось чуть больше. Чистенький Тобирама опасен, а с разрисованным задом — опаснее вдвойне, и Изуна решил, что пока рано заниматься повторной каллиграфией на собственном теле — бок не зажил.       — Ты вот что, — Изуна навалился сверху. Ощутил, напряжение каждой мышцы его тела, когда аккурат по центру священного уткнулся мокрый пучок щетины. — В понедельник жду на полигоне, а то кистей у тебя много, а я один. Обижусь опять.       Переизбыток непечатных эмоций застрял в горле, когда кисть протаранила сугубо личное внутреннее пространство Тобирамы.       — Су-у-ука! — он звонко ударился лбом в столешницу, глухо замычал.       — Катану захвати, не забудь!       Последовал смачный хлопок по заднице и Изуна вероломно скрылся шуншином.       Взбешённого, как сотня ёкаев, Тобираму внизу встретили громкие овации, фейерверки и счастливый донельзя Хаширама и, пожалуй, только он один не замечал, как младшие Учиха и Сенджу насмерть сцепились взглядами. Народ энтузиазма не оценил, предпочтя расчиститься вокруг Изуны. Тобирама широкими шагами измерил расстояние, подойдя почти вплотную. Понятное дело, кисть он выудил, раз так свободно ходит, и, наверняка, задницу от туши вытер — под штанами, жаль, не видно.       — С днём рождения, Тобирама, — сверкнул белозубой наглостью Изуна.       Только легендарной выдержке Сенджу известно, как он сдержался и не влепил Учиху вместе с мирным договором в стену.       — Понедельник. Шесть утра. Катану хочешь? Всажу по самые гланды.       — М-м… — оценил предложение Изуна. — Железную или мясную?       Тобирама стиснул зубы, оглядел притихшее окружение, затем ожидающее лицо старшего брата и утвердительно качнул головой. Хаширама просиял, обнял его, и повёл гостей в дом, где ждали накрытые столы.       — Сверху или снизу? — не унимался Изуна. — Бинты или гондоны, Тобирама?       Но вместо Тобирамы поверх пёстрой толпы ответил мозолистый средний палец.       Изуна, улыбнулся, покачал головой — миру быть, ведь резной белый футляр Тобирама себе всё-таки оставил. Стесняшка: http://images.vfl.ru/ii/1519037134/b45751d9/20648087.jpg http://images.vfl.ru/ii/1519046364/154b7f9a/20649959.jpg http://images.vfl.ru/ii/1518967442/f9e1cd13/20638677.jpg