Праздничные байки

      Ему снятся их ожесточённые схватки. Иногда реальные, до гадкого ощущения остывающей после боя крови. Попытки свернуть друг другу хребет, удары в бок, по касательной, сцепиться в рукопашку, где горячее дыхание и запах раскалённого пота.       Он бьёт коленом в поясницу, чувствует, как прогибается каждая косточка. В ответ на щеке запекается мгновенный порез.       От колена до куная — между двумя ударами сердца — целая вечность. На таких скоростях не живут.       Учиха бьёт аккуратно, ровно так, чтобы не убить, иначе игра закончится, а ему этого не надо.       Буцума уходит от катона, стряхивает осевшую на плече пыль от одежды. Рвёт вперёд, следом, за уходящим по косой через лес хвостом в шуншине; отбивает россыпь кунаев. Не уйдёт. Учиха и не собирается: резко останавливается, выбивая из стволов щепки, рывком бросается в бой — вихрь волос, одежды и хищного оскала. Его азарт бьёт по нервам, но нервы у шиноби крепкие. Буцума принимает танто на кунай, как всегда, как привычно. И реакция та же — каверзные шуточки ниже пояса о размере и владении.       Слева катана рубит наискось, и Таджима тут же уходит в шуншин.       Хлястик доспеха треснул, нагрудник полетел в кусты. Добился. Теперь брюхо открыто на равных.       Для Таджимы это не бой, так — догонялки с результатом в печень — не смертельно, но обидно. Он не пытается убить: извести, вымотать, выбесить — да, специалист. Или увести подальше от своих. А это уже серьёзно.       Буцума нырнул в кусты. Припал коленом к земле, будто след ищет. Он знает, как двигается Учиха, с какой стороны придёт удар — сотни вариантов за десяток с небольшим лет методично вдолблены шрамами и уязвлённой гордостью. Затаился Учиха, ждёт, следит. Поворачиваться спиной — сознательно устроить клану пышные похороны очередного шиноби, но не за каждым Учиха бегает, как девка за женихами. Возможность выманить его — скрыться из поля зрения, чем Буцума моментально пользуется.       Таджима вылетает из укрытия и настигает за пару прыжков. С ядовитым упоением, по самую рукоять, так, что лезвие вылетает с другой стороны, всаживает танто в бок.       Глухо щёлкнув, слетает с бревна хенге. Секундная заминка откликается Учихе ударом с локтя в лицо. Буцума успевает схватить Таджиму за глотку, прежде чем тот ускользает в шуншин, и с тем же упоением, обрушивает его с высоты роста на землю.       Воздух в лёгких схлопывается в вакуум, и, мгновением позже, хрипом врывается обратно сквозь хватку на горле.       Таджима зло смеётся, хоть и умывается, падла, кровью. Дышать не может, зато выгибается на лопатках, трётся стояком в живот. Молодая, да горячая кровь. Буцума стискивает зубы — как же он, сука, бесит! Жар заливает загривок от отчаянного понимания, что не провести — видит насквозь, знает точно.       Между ними ничего нет, и быть не может.       Старики твердят о проклятии Учиха, которое в каждом поколении Сенджу порождает слабость. Отец был слишком податлив, мягок, не умел сопротивляться. Косые взгляды преследуют Буцуму, но Буцума непроницаем, трахает шлюх, режет врагов, и от него на километр несёт тестостероном.       Но это не гарант, как оказалось.       Буцума понимает для себя одну вещь — проклятие не в том, что яйца подкатывают к горлу, а в том, чтобы не потерять данное от рождения право быть мужчиной.       В клане врага, ходят те же слухи. Таджима носит проклятие в себе, и сам ему не подвластен. Издевается. Дай слабину — использует до последнего, не оставит и оболочки. Ему нужен лишь намёк, как сигнал к уничтожению. Сжатые на горле пальцы, чем не намёк.       Хотел бы Буцума то удовольствие, о котором в тряпочку шепчутся старпёры — так он и получает. Бой с ним круче секса, сложнее, острее и выматывает до скрипа в чакроканалах.       И Буцума бьёт. По прямой в лицо. Чтобы избавиться от проклятья, нужно устранить причину.       Он приходит в себя от того, что подгибаются колени. Сон. Но рука на горячем члене собственная. Буцума хватается за остатки самообладания, рывком переворачивается и с тихим рыком избавляется от наваждения. Как стыдно дыхание спустя. До-сан не отходит от него, уже год, как в походе, и влажные сны наследника клана не его глаз дело. Слюна липко скатывается по горлу, вместе с грязными остатками ночи.       Первое, что он видит — ошалелый взгляд Таджимы и медленно стекающую по его подбородку сперму. Буцума замирает пытаясь пересилить пустоту в перепонках и сообразить, что за…?       — Ты нормальный, не?       Таджима рывком утирается, бросает взгляд на ладонь.       Вокруг ночь, пляж, и, кажется, он уже пару недель, как дома. Буцума падает на спину, раскинув руки, и позволяет себе глухо рассмеяться.       — Чо ты ржёшь?!       Таджима бросился в реку. В его ладонях чёрная вода, похожая в ночном свете на жидкий металл. Он плещет в лицо, яростно шаркают на подбородке ногти, оставляя кровавые дорожки.       — Фу, блять!       Злится. Да, ёкай с ним. Не хер стоять рядом с заряженной катапультой, а риск получить кунай в бок сведён к нолю отсутствием куная. Плеваться катоном он не станет.       Буцума долго рассматривал небо и не думал ни о чём. Ночь лежит на плечах привычной бессонницей, вспыхивает в небе белыми точка. Кажется, не отвык от постоянства опасности тяжёлых месяцев похода.       Таджима вышел, туго натягивая за собой воду. Мокрые штаны ясно обозначили отсутствие нижнего белья. Буцума оценил, но предпочёл не вспоминать причину.       — Я скоро женюсь, — вдруг выдаёт он и только после ловит мысль на языке.       — Хотел меня удивить? — Таджима скрутил хвост высоко на затылке. — Не вышло. Попробуй ещё раз.       Он подошёл, присел рядом на корточки и протянул руку, чтобы помочь подняться. Буцума фыркнул, не принял. Таджима пожал плечами:       — И я женюсь.       Не достойно бегать от обязательств. Видел Буцума такое: с виду парень, но как сопливая истеричка сбегает из дома, потому что не хочет жениться. А на плечах клан. Как за таким идти? Жена нужна для продолжения рода. Любить её не обязательно. Мужчина должен оставаться мужчиной, как бы крепко, и что конкретно не связывало его с другим человеком.       Буцума задал бы Таджиме резонный вопрос, но в месте, где они без имён, где не враги, дела кланов не обсуждаются. Таков уговор.       — Мои сыновья будут убивать твоих. Против?       — Чтоб у тебя одни девки родились, — Буцума сел, сложил локти на коленях.       — О-о! Отличное пожелание. Мои девки твоих пацанов шустро скрутят. Вот посмотришь.       Таджима нехотя натягивает дурацкий балахон без мона. Оружие и символика клана за пределами пляжа, в укромном тайнике.       — Кстати. — Таджима задумчиво закусил губы. — С днём рождения.       Сакура уронила на тёмную гладь первый лепесток. Буцума поймал на кончик пальца другой. День рождения — условность, отсчёт от первого вдоха. Не показывает ни опыта, ни сил, затраченных на выживание, и жертв, оставшихся за плечами. Он родился в разгар зимы, в трескучий мороз далеко от селения.       — Поздновато.       — Когда вернулся, тогда и поздравил! Я не собирался искать тебя ради этого. И вообще! Прими с благодарностью!       Они разбегаются. Наверное, чтобы годами не возвращаться на этот пляж. Снова в разные стороны с максимальной скоростью, и за пределами постараются прирезать друг друга.       Буцума, где-то там, со спины, понимает, их дороги, едва соприкасаясь, идут разными сторонами. Каким нужно быть идиотом, чтобы что-то менять.       Однажды, Буцума спросил отца о проклятии. Отец ответил, что Ками не дают в судьбу ненужных людей.       Наверное, именно Ками привели их однажды на берег этой реки. Испытание друг для друга, и как пройти его знают оба. Зыбкий мир, просто в мыслях — им не дадут, и не позволят, и отцы тут не при чём. Есть много обстоятельств, которые не решить за короткую жизнь. Буцума не загадывает, и не планирует, но точно знает — когда-то, они будут удить рыбу на берегу другой реки, где с именами, но не враги, и спорить лишь о выборе приправ.